Снова повисла пауза, и Харада-сан развернула розовый фуросики[60]. Достала коробку из светлого дерева, перехваченную плоской лентой с оранжевым кантом. Развязала ее и вынула из футляра белую вазу. По опыту неоднократных встреч Хару понял, что она в восторге. Старая дама пояснила Полю, что ваза предназначалась для празднования пятидесятой годовщины ее пребывания в этом доме – священник из Камигамо прочтет благословение, она велит подать чай. Эту вазу она собирается поставить под каллиграфию со стихом Рёкана[61].
– Но мне хотелось чего-то сегодняшнего, – добавила она, – если ты стар, это не значит, что следует отворачиваться от нового.
Она улыбнулась, отчасти в пустоту. Посмотрела на вазу. После паузы сказала:
– Она вся здесь и сейчас.
Хару наклонился, опустив глаза. Подняв их на Поля, он узнал в его взгляде то особое выражение, сосредоточенное и не осознающее себя, которое возникает, когда в жизни случается решающая встреча. Внешний лоск воспитанного человека скрывал сложность внутренней жизни, и Хару понравилось это сочетание сдержанности и напряженности.
– Вы интересуетесь искусством? – спросил он молодого человека.
– Я только искусством и интересуюсь, – ответил тот.
– Может, это фамильная черта?
– Я из семьи мелких брюссельских промышленников, к тому же протестантов, которым совершенно безразлична форма предметов, – со смехом ответил Поль. – На столе всегда самая простая супница и самое дешевое вино.
Они поговорили о том о сем, и Хару сделал комплимент его прекрасному японскому.
– Тут моей заслуги немного, мой лучший друг в Брюсселе был из Токио. Когда я приступил к учебе, он больше вообще не говорил со мной по-французски. Но моя жена говорит еще лучше меня.
Он повернулся к саду с его бамбуком и папоротниками, припорошенными свежевыпавшим снегом.
– Я приехал сюда, чтобы погрузиться в определенную форму искусства и культуры. Вы поставили на стол средоточие и того и другого.
Он посмотрел на вазу.
– Кто ее автор?
– Кейсукэ Сибата, гончар из Токио, – ответил Хару, – но еще и мой друг.
– Все наследие цивилизации, преломленное сквозь призму одного-единственного человека, – тихо произнес Поль.
Хару откланялся и удалился под падающим снегом. Он вернулся домой с ощущением странной легкости. Когда Сайоко принесла ему в кабинет чай, он сказал:
– У меня сегодня была одна любопытная встреча. – А потом уточнил: – С молодым человеком из Бельгии.
– Из Бельгии? – неприятно поразилась она. – И где вы его встретили?
– У Харады-сан.
Она, казалось, облегченно выдохнула.
– Лучшего места для встречи не сыскать, – сказала она с намеком на очистительные свойства леса или, возможно, на власть святилища над всеми зловредными силами вселенной.
«Зеленый свет всему, что касается Бельгии», – подумал Хару, после чего погрузился в дела и больше не вспоминал о Поле Дельво. Он вышел из дому около четырех часов, отправившись на встречу с Бет. В коридоре чайного дома недалеко от ее квартала он столкнулся с бельгийцем. Его сопровождала укутанная в оранжевое пальто молодая женщина, маленькая, с темными волосами, полная противоположность высокому светловолосому Полю. Клара, как представил ее муж, говорила на отточенном японском, причем с такой текучестью и тонкостью, что Хару был покорен.
– Вы любите искусство, – сказал он Полю, – так приходите ко мне послезавтра на день рождения. Там будут друзья-художники, в том числе и гончар, чью вазу вы видели сегодня утром.
Заметив, что молодой человек удивлен, Хару добавил:
– Я знаю, что здесь не принято с такой легкостью приглашать к себе. Но я в некотором роде оригинал, это вам любой скажет.
Позже, вечером, он с удовольствием вспоминал молодую бельгийку – то ли все дело было в оранжевом пальто, то ли в том, что ее родным языком был французский, то ли в шаловливой улыбке? Хару думал о ней и о Розе и чувствовал, что подпал под очарование. Около полуночи он вышел из дому, чтобы присоединиться к Кейсукэ в одном из баров в центре, и обнаружил того в компании нескольких завсегдатаев и Жака Меллана, которого с удовольствием поприветствовал. Спросил, как дела у его сына.
– Эдуар в Шанхае, – ответил Меллан, – он отлично ведет дела с китайцами, для меня это одной головной болью меньше.
Хару заметил, что француз плохо выглядит, и после обмена новостями тот сказал ему что-то, но в царившем вокруг гомоне он плохо расслышал, хотя вроде бы понял. Прибыли новые собутыльники, все пересели, Меллан заговорил с Томоо, а Кейсукэ рухнул рядом с Хару. Торговец сказал ему, что Хараде-сан понравилась ваза и, вероятно, она ее купит; гончар расхохотался.
– Чтобы засунуть ее под какое-нибудь красивое дурацкое стихотворение, – заметил он.
Но когда Хару двинулся в обратный путь к Камо в вихре мельтешащих снежинок, он снова с ощущением огромной свежести подумал о стихах Рёкана, о Кларе Дельво, о Розе и о саде в доме у Камигамо. Он принял ванну, немного почитал и заснул мирным сном.
