– Оригиналу, который нашли в Леспюге, в Верхней Гаронне, больше двадцати тысяч лет[63], – сказал Жак, – и он похож на некоторые ваши статуэтки догу[64]. Я знаю, что вы совершенно не интересуетесь западным искусством, но эти произведения – изначальный корень искусства вообще, у них нет национальной привязки, они не принадлежат никакой территории. Позже все разветвляется, и каждому нравится отслеживать собственное потомство, но меня всегда глубоко трогала очевидность того, что все исходит из единой первичной матрицы, из универсального желания придать материи форму. – Он засмеялся чуть разочарованно. – В отличие от вас, я не питаю особой склонности к своей культуре, но целиком предан вашей.
– Мне не хватает воображения или смелости, – признался Хару, – но я восхищаюсь вашей способностью ценить то, что вам непривычно.
Француз смешался с другими гостями, много пил и много смеялся, приколол камелию себе в петлицу и удалился после полуночи, помахав рукой, как если бы собирался вернуться завтра. Хару проводил его глазами, потом, переведя взгляд на Поля, внезапно сказал себе: «Я японец, но ищу инородности – или же, напротив, отрываюсь от самого себя, чтобы тем вернее постоянно к себе возвращаться, я обречен неустанно ходить по кругу». Он присел рядом с молодым человеком и Кейсукэ, которые болтали, прислонившись к клетке с кленом.
– Бельгийцы не такие недоумки, как я думал, – изрек гончар, кивая на Поля. – Он хорошо говорит, хорошо пьет, хорошо видит, а ему всего двадцать два года.
Перед глазами Хару изысканная белизна камелий слилась с мягким ветром печали, дующим внутри него.
– О чем вы говорили? – спросил он Поля.
– О его вазе, – ответил молодой человек. – Я и не знал, что можно быть и современным, и одновременно старинным. Это становится понятно, только когда перед глазами истинное произведение искусства.
Кейсукэ что-то пробормотал, мерно покачивая головой, и начал похрапывать.
– Вы то, чем я хотел бы стать, – сказал Поль, обращаясь к Хару.
Он произнес это спокойно, без всякой экзальтации, но Хару принял решение.
– Тогда работайте на меня, – сказал он.
Два месяца спустя Хару получил письмо от Эдуара Меллана. «Отец умер, – писал он, – но перед смертью попросил меня передать вам то, что я воспроизвожу дословно:
– Что я должен уметь? – спросил Поль в тот вечер на дне рождения.
– Три вещи, – ответил Хару. – Ценить молчание. Никогда не торопить ход событий.
Он замолчал, Поль подождал, потом улыбнулся:
– И не опаздывать, полагаю.
Хару повсюду брал его с собой, представляя как своего помощника. Когда его как бы между делом спрашивали, почему он выбрал бельгийца, он с улыбкой отвечал: «Это маленькая страна». Собеседники кивали, не очень вникая, но Хару чувствовал, что его ответ внушает доверие. Если же он ощущал сопротивление, то добавлял: «Это маленький остров в Европе», – и одобрение было гарантировано. В действительности Бельгия внесла в его коммерческую деятельность экзотическую нотку как раз в тот момент, когда он понял, что для долгосрочного продолжения требуется обновление. Поль Дельво говорил медленно, схватывал быстро и получал явное удовольствие от искусства торговых переговоров. Он наблюдал, никогда не вмешивался, учился улыбаться, кланяться и опускать глаза в нужном ритме. Когда миновало первое удивление, японцы оценили его скромность и сочли шикарным то, что поначалу показалось им нелепым. Сам факт, что европеец показал себя столь несловоохотливым и не говорил о самом себе, являлся позитивной аномалией, устраняющей первую, потенциально негативную. А Поль продолжал молчать и пить с чувством такта.
