На свой день рождения он заказал белые камелии, которые Сайоко с сосредоточенностью атлета разместила в большой темной вазе. В семь часов ввалилась компания под предводительством Кейсукэ. В течение вечера к гостям присоединились многие другие. Когда появилась Бет, Кейсукэ низко перед ней склонился.
– Железная Леди, – сказал он. – Из скольких горемык твоя империя выпила кровь на этой неделе?
– По крайней мере, я не вешаю красивых стишков над твоими шедеврами, – парировала она.
– Ну ты и предатель, – сказал Кейсукэ Хару.
Чуть позже появилась чета Дельво, и Клара произвела на Хару такое же освежающее впечатление, что и два дня назад. На ней было бледно-розовое платье, простое, но элегантное, и он подумал о Розе и о косулях в священном лесу Тадасу. Рядом с ней улыбался высокий, светловолосый, сдержанный Поль, Хару представил их кое-кому из гостей, и вечер продолжился. Друзья-музыканты играли на кото и на сямисэне[62], а Сайоко приносила из кухни канапе на французский манер, которые Кейсукэ подозрительно обнюхивал.
– Однако готовил их французский шеф-повар, – заметила Бет. – Пора бы тебе выбраться со своего острова.
– Весь мир – остров, – возразил он, вгрызаясь в маленький тост с фуа-гра под соусом терияки.
Клен в стеклянной клетке изгибался под снегом, Хару переходил от одной группы к другой, но осознавал, что его взгляд постоянно возвращается к Кларе и Полю. «Мне нравится их присутствие», – сказал себе он, наблюдая, как молодая женщина смеется, разговаривая с Томоо. Ближе к десяти вечера Кейсукэ, совершенно пьяный, затянул новогоднюю песню, заменив поэтичные слова на нечто вполне непристойное, и Хару отметил, что Поль смеется и много пьет, совершенно не хмелея.
В одиннадцать вечера Жак Меллан позвонил в дверь на Камо, и ему открыла Сайоко, уже уходившая домой. Она поднесла руку к сердцу.
– Вы меня больше не смущаете, вы союзник, – сказал ей Жак Меллан по-французски, – теперь я это знаю.
Она ушла. Увидев его, Хару подошел ближе, и они уединились в уголке зала. Там они заговорили по-английски.
– Позавчера в баре я понял, что вы меня не расслышали, – сказал Меллан, – поэтому сейчас повторяю в более спокойной обстановке: полагаю, это мое последнее пребывание в Киото.
– Я не удивлен, – сказал Хару. – Видно, как вы устали.
– Это не просто усталость, – сказал Меллан. – Как бы то ни было, я хотел вас увидеть, чтобы сказать одну вещь, которую вы уже знаете, но на пороге смерти проявляется неожиданное кокетство. Уж не знаю, с чего я стал так болтлив, – я всегда шарахался от любых сентиментальных штучек.
– Вы любите искусство и любите своего сына, – сказал Хару. – Это вовсе не сентиментальные штучки.
– Я даже не знаю, что я люблю, – сказал Жак Меллан, – да и кому это сейчас интересно? Как бы то ни было, вот что я хотел вам сказать: жизнь подарила мне всего один час откровения, истинного озарения, и я его прожил благодаря вам.
– В Синнё-до, – сказал Хару.
– В Синнё-до, – подтвердил Меллан, – под эгидой небес, за которыми вянет сад высокий. Удивительно, что какое-то место может обладать подобной силой, но там я испытал глубокую радость, которая полностью примирила меня с самим собой. И знаете, что в этой истории самое примечательное? Я всегда считал себя человеком глубоко неудовлетворенным, который так и умрет, пережевывая собственные сожаления. И вот в момент, когда пришла пора откланяться, я с восторгом говорю себе: тот час – я его прожил.
Он опрокинул залпом рюмку саке.
– Поймите, это не просто воспоминание, к которому я с радостью возвращаюсь, не то, что помогало мне пережить все остальные часы. Этот час вошел в мою плоть, кости и кровь, он целиком перелился в меня. Я весь – тот краткий и яростный час озарения.
У него вдруг сделался растерянный вид.
– Знаю, это звучит как бессмыслица.
– Ни в коей мере, – сказал Хару. – Это всё, чего я себе пожелаю, когда придет мой день.
Меллан постучал указательным пальцем по столу.
– Прежде чем распрощаться, я хотел попросить вас об одной милости.
– Я к вашим услугам.
– Мне хотелось бы, чтобы вы приглядывали за Эдуаром. Принимайте его у себя, делитесь советами, он очень многому сможет научиться у такого человека, как вы. Он не слишком уравновешен, но в нем есть стержень, вы увидите.
– Конечно, – сказал Хару, – можете на меня положиться.
Меллан откинулся на спинку дивана как человек, расслабившийся после долгого дня. «Время ничего не значит, – подумал Хару, – важны только ключевые моменты, остальное уходит, и мы смотрим на столпы, выступающие из тумана».
– Вы сохранили мою маленькую статуэтку? – спросил Меллан, имея в виду копию фигуры первобытной богини, которую он подарил Хару двадцать лет назад в благодарность за стихи Рильке.
– Конечно, – заверил Хару. – Это ведь копия скульптуры из Лувра, верно?
