Но когда они с Хару оставались наедине, в хранилище или в доме на Камо, они разговаривали. Они разговаривали о предметах искусства, о клиентах, о ценах и рынках, а потом о чем-то еще, об искусстве вообще, о жизни и, на удивление естественно, о самих себе. Такое Хару привычно допускал только с Томоо и Кейсукэ, но общение с Полем распахивало окно в новый мир, что позволяло стряхнуть напряжение. Это не принимало форму исповеди или монолога, они перескакивали с одного на другое, и такие моменты становились взаимным подарком, причем не только собеседнику, но и себе самому. К тому же они прекрасно осознавали, что подобные беседы возможны лишь потому, что по отношению друг к другу они оставались иностранцами, и эта иностранность снимала всякую иерархию, будь то по возрасту или по положению. В рабочей обстановке они использовали исключительно должные местоимения, ничем не показывая, что между собой перешли на «ты». Двадцатого октября 1999 года, в день двадцатилетия Розы, Хару привел Поля в свой кабинет. Молодой человек сначала открыл для себя вид на реку и горы, потом, обернувшись, – фотографии на кипарисовых панно. Он подошел ближе и принялся молча их рассматривать, Хару прикурил сигарету и разлил саке, Поль уселся напротив, и они выпили, по-прежнему в молчании.
– Твоя дочь, – наконец произнес Поль.
– Ей сегодня двадцать лет, – сказал Хару.
– Никто не знает? – спросил Поль.
– Только Сайоко.
– А кроме?
– Никто.
Он рассказал все – про Мод, запрет, частного детектива, фотографа, Паулу, про срыв, кошек и тени. Рассказал о десяти днях с француженкой, об Эммануэль Ревер, повторил свои последние слова. Заговорил о своей отцовской гордости, отчаянии, своем кресте и отцовской надежде, своем ужасе после самоубийства Уильяма и землетрясения в Кобе.
– Я лучше понимаю жесткость Бет, – сказал Поль.
Хару чувствовал себя опустошенным, но в нем поднималась странная эйфория.
– Я ждал этого многие годы, – сказал он. – Сможешь ли ты нести такой груз?
– Такой груз? – повторил Поль. И засмеялся. – Но это подарок.
Так началась счастливая эра. То, чего Хару не смог высказать Эммануэль Ревер, стало возможным с мужчиной, ибо Поль, ведомый Кларой, тоже шел по пути женщин. С каждой встречей Хару все больше нравилась молодая бельгийка – всегда в ровном, радостном настроении, деликатная, но простая, забавная, но не лишенная изысканного лукавства. Она делала существование Поля легким и светлым, отдавала пальму первенства жизни духа, с должным прагматизмом решала бытовые проблемы и, что Хару считал самым замечательным, управлялась со всем, но не желала ничего контролировать. Вскоре после того, как поделился тайной существования Розы, Хару сказал Полю: «Можешь поговорить об этом с Кларой», на что Поль ответил, что у него нет секретов от жены, кроме тех, которые касаются других людей, и добавил со смехом: «Однако она утверждает, что я самое таинственное существо из всех, кого она знает». Он таким и был. Поль ничего не скрывал, но в нем таилась сложность столь насыщенная, что скрывала от него самого, как и от других, отдельные грани его внутреннего мира. Он рассказывал не только о своей семье (где он задыхался), об изучении японского (затеянном, чтобы оставаться рядом с Кларой), о приезде в Японию (где он сразу же почувствовал себя на своем месте), но и о своих вкусах, раздумьях, сомнениях и вопросах. И наконец, каждый триместр они вместе просматривали отчеты и фотографии из Франции, и Поль давал разъяснения, о которых Хару и не подозревал. К ками и ёкай из верований Сайоко и его собственным интуитивным прозрениям добавился свет европейского знания, наводящего мосты между депрессией Мод и языком лисиц с гор.
Почти через два года после их первой встречи Хару взял Поля с собой в Такаяму. Стоял октябрь, Розе скоро должен был исполниться двадцать один год, погода была хорошая, машина скользила между алеющими склонами и белоснежными вершинами. Его родители и брат отправились на похороны, дом на реке был пуст, и посреди потока огромный камень, увенчанный осенним мхом, казалось, раскалывался надвое в бурных водах. Хару рассказал Полю, что вырос, глядя, как падает и тает снег на этом камне, и что скала, деревья, водопады и лед сотворили все его призвание. Они посмотрели на бегущие струи, Поль опустился на колени и прикоснулся ладонью к земле берега, на которую падали карминные кленовые листья.
– Форма – это красота поверхности, – сказал он, поднимаясь. – Именно это, конечно же, так нравится мне здесь: Япония спасает меня от собственных внутренних глубин.
