Час откровения полностью

В поезде на обратном пути, пока Поль спал, Хару раздумывал над его словами, а еще над теми, которые невольно всплыли в памяти: К несчастью, подземные толчки произошли на малой глубине под островом Авадзи и сейсмические волны не успели ослабнуть. «Но в этом все дело, – сказал себе он, – в этом суть японской души: наша земля и наша участь обрекают нас оставаться близко к поверхности, и, отрезанные от внутренних глубин, мы принимаем внезапно обрушившиеся на нас бедствия и катаклизмы. А потом, в разоре и запустении, претворяем этот кошмар в красоту и в небеса, за которыми вянет сад высокий». В этот момент он вспомнил об отце и подумал: «Как в здоровье, так и в болезни мы никогда не можем замкнуться в себе, мы всегда остаемся на поверхности, и эта недостижимая глубина вылепила всё в моей жизни».

Поль никогда не обсуждал решений, принимаемых Хару. Как в работе, так и в том, что касалось Розы, он слушал и иногда в конце задавал вопрос. Как торговец, он все усвоил – манеру, стиль, препятствия и хитрости: он был совершенно незаурядным. Однажды вечером, когда они сидели вместе с Томоо и Кейсукэ, гончар изрек, посмотрев сначала на него, а потом на Хару:

– Два сапога пара.

Увидев, как молодой человек вопросительно приподнял бровь, он пояснил:

– Ты такой же говнюк, но в своем более деликатном стиле, менее нахрапистом, к тому же ты бельгиец, по тебе не так заметно, когда ты подбиваешь клинья. Родись ты французом, был бы как на ладони, ведь французы так предсказуемы. Но ты тоже станешь выжимать искусство, как лимон, прежде чем бросить его в яму своих нереализованных амбиций.

– Каких амбиций? – поинтересовался Поль.

– А это я у тебя должен спросить, – сказал Кейсукэ, – но, к счастью, тебя спасает жена.

– А я? – не понял Хару. – Что спасает меня?

– Что-то, – ответил Кейсукэ, – но ты это от меня скрываешь.

Когда они остались одни, Поль спросил у Хару, почему он никогда не говорил с гончаром о Розе.

– Он потерял двоих детей, – ответил Хару, – и я стану ему рассказывать, что потерпел поражение как отец?

– Он ведь друг.

– С каждым другом у нас складываются свои отношения, – сказал Хару. – Не проси меня объяснить, объяснения – это западная болезнь.

Они отпраздновали переход в 2000 год в доме-паруснике на Синнё-до, где собрался весь Киото, в том числе Бет, не любившая никакие празднества. В тот вечер Томоо представил им Акиру, бывшего танцовщика буто того же возраста, что и он сам, – около шестидесяти, – который только что перебрался в парусник. После смерти Исао прошло пятнадцать лет, и Кейсукэ по-братски положил руку на плечо старого друга. Акира, в прошлом великий танцовщик, походил на ласкового улыбчивого старичка, но, когда он встал, чтобы показать пародию на кабуки, все почувствовали мощь, исходящую от этого тела, издавна привыкшего исследовать сумеречные глубины. Сама пародия оказалась уморительной, и Хару с удовольствием наблюдал, как Поль с Кларой хохочут во все горло. Были и другие развлечения – рояль, песни традиционные и полупристойные, потом, ближе к полуночи, музыкант, игравший на сякухати[65], внес равновесие в дуэль между весельем и серьезностью, что было фирменным знаком парусника, излив на собравшихся трепещущие меланхоличные звуки, извлеченные из его инструмента. По мере того как уходили менее близкие гости, вечер погружался в волны саке и дружбы, которым Хару, сидевший, привалившись к перегородке, позволил себя унести. Они разговаривали, пили, отдельно подняли бокалы за приобретение Кларой и Полем маленького дома недалеко от Камигамо.

– Итак, вы решили окончательно обосноваться у нас? – спросила Бет.

– Поль работает у Хару, я преподаю французский в университете, это предел наших мечтаний, – ответила Клара и добавила: – Когда смотришь отсюда, Бельгия кажется как никогда скучной.

– Однако это маленькая страна, – сказал Поль, и присутствующие, знающие о словесных выкрутасах Хару, дружно расхохотались.

В четыре часа Бет и Клара ушли, Акира отправился спать, так что пить остались только Поль, Томоо, Кейсукэ и Хару. «Последний квартет, – подумал торговец, – в конечном счете все всегда сводится к завершающему квадрату, который и противостоит силам тьмы». Когда друзья заснули на татами, он вместе с Полем отправился пешком в свой дом на Камо. Там они снова разговаривали и пили, пока молодой человек не поднялся и не подошел к кипарисовому панно посмотреть на последние фотографии из Франции. Роза, ставшая агрономом, занималась в Париже исследованиями в области геоботаники. На протяжении долгих лет она оставалась верна себе, острая и суровая, мрачная и постоянно в гневе. У нее было много любовников, которых она быстро отправляла восвояси; Хару находил, что она красивая и необычная, цельная и отчаявшаяся, но видел, что живущий в ней гнев мало-помалу уступает место безразличию. Когда занялся рассвет, он открылся Полю, тот впал в задумчивость.

– Печаль завоевывает позиции, – сказал он наконец.