Ночь уходила, клен тихонько подрагивал, отголоски звуков сякухати обволакивали его невидимым шелком, мягким и тревожным. Когда Поль отправился домой, Хару посмотрел на свою реку, над которой плясали крошечные хлопья. Все в его жизни казалось ему застывшим, мелькали времена года, Киото менялся и оставался прежним, вне возраста и новым, как родниковая вода, чета Дельво разорвала круг проклятий, но никто и ничто не могло разорвать круг запретов. Он собрался принять ванну, когда появилась Сайоко в кимоно, на котором были изображены заснеженные горы, и с необычайно оживленным лицом. Она поставила на низкий столик у клена маленький поднос со свежими моти, приготовила чай и присела напротив Хару.
– Ее зовут Сора, – сказала Сайоко. – Родилась в первую минуту первого января двухтысячного года.
– Вот вы и бабушка, – поздравил ее Хару. – Я счастлив за вас.
Они молча, в согласии двух десятилетий общения, выпили чай. «Новорожденная в Новый год, разве это не лучшее из предзнаменований?» – спросил себя Хару и, внезапно подумав, что у его дочери тоже однажды могут появиться дети, ощутил головокружение, заставившее его забыть о Сайоко.
– Простите? – переспросил он, осознав, что та что-то ему говорила.
– Не нужен ли вам шофер? – спрашивала она.
– Шофер? – повторил он, решив, что ослышался.
– Шофер, – утвердительно сказала она, и он понял, что всякое сопротивление бесполезно.
Назавтра она представила Хару шофера, выбранного ею лично. Маса Канто, которого все звали просто Канто, был поздним сыном ее третьей сестры. Считалось, что он немного дефективный, – у него просто легкая форма аутизма, как позже заметил Поль, – но он прекрасно разбирался в информационных технологиях и работал на дому в Токио, выполняя порученные ему заказы в том ритме, который его устраивал. Сайоко подыскала ему квартирку с гаражом рядом с храмом Хякуманбэн, в пяти минутах от дома на Камо; Хару достаточно позвонить, и Канто явится, отвезет, куда надо, а потом вернется к своим компьютерам. По правде говоря, торговцу отнюдь не претила мысль отказаться от такси с их душными натопленными салонами, избитыми разговорами и запахом несвежих бэнто[66], а дальнейшее доказало, что Канто прекрасно водит машину, умеет и молчать, и разговаривать и постоянно доволен своим положением. Отсутствие расписания и сама работа ему нравились – по его словам, «иначе я целыми днями сидел бы дома и ел всякую гадость из „комбини“[67]». Больше того, он обожал Киото, и мало-помалу Хару начал водить его по храмам, садам, кафе, а иногда по ресторанам.
Однажды он спросил Канто, что ему понравилось в Серебряном павильоне, и Канто ответил:
– Пруды.
– Почему? – полюбопытствовал Хару.
– Они точные, – сказал тот.
Кейсукэ, бывший с ними, засмеялся и заметил:
– Вот чего не хватает в моей последней графической работе.
А рассеянно слушавший Хару почувствовал, как что-то сдвинулось. Внезапное понимание, что кровные линии простираются в будущее точно так же, как он видел их вечное существование в прошлом своих предков, преображало время. Он смотрел на Канто, слушал, как Сайоко рассказывает о внучке, и думал: «Я плыву в своем невидимом и беспрерывном потоке, где присутствует и моя дочь, где каждому навечно предназначено точно очерченное место, и бесполезно надеяться его изменить».
Каждый год последний представитель другого рода, Эдуар Меллан, в конце весны и в конце осени надолго приезжал в Киото. Он хорошо говорил по-японски и утверждал, что остальные месяцы года живет только ради этих дней в Японии. Однажды, когда он был у Хару и Бет тоже оказалась там, Эдуар объяснил, что пребывание в Китае для него по-прежнему ад, чем и оправдывается паломничество в Киото, и Хару увидел, как внимательно Бет на него смотрит. Чуть позже француз обмолвился, что его отец девять лет назад попросил, чтобы в его гроб положили белые камелии.
– Не знаю, почему я не рассказал вам об этом раньше, – обратился он к Хару, – но я был одержим поручением в точности передать вам слова про лисицу… – И после небольшой паузы продолжил: – А потом я боялся снова об этом заговорить.
В ответ Хару рассказал ему историю о лисице и даме эпохи Хэйан.
– Эта история несет в себе силу, хотя я не знаю, в чем тут дело, – добавил он, а потом, подумав об Эммануэль Ревер, сказал: – Подруга, которая знала к ней ключ, тоже умерла.
