Час откровения полностью

Эдуар ушел, у Хару возникло ощущение, что где-то произошла какая-то перемена, он выбросил эту мысль из головы и отправился ужинать с Томоо, Акирой и Полем в «Кицунэ», недавно открывшуюся якиторию в двух шагах от парусника. Надвигался муссон, было прохладно, восточные горы наливались серой пеленой мороси. Посетителями якитории, которую держал бывший якудза, были в основном студенты и местные жители, ничего про Хару не знавшие и нимало этим не озабоченные. Заведение напоминало чердак из детства, где среди афиш с манга, ржавых жестяных рекламных вывесок и фигурок суперменов выстроились ряды бутылок с саке, преграждая путь клубам дыма от жарящегося на гриле мяса. Стены были выкрашены черной краской, несколько подвесных ламп скудно освещали зал со столами темного дерева, ящиками пива у лестницы и телефоном с наборным диском на стойке. Но главное, тут подавали тающее во рту ароматное мясо на шампурах и, по мнению Кейсукэ, лучший в городе салат с курицей. Поль предупредил, что задержится, а потому Хару, Томоо и Акира заказали в ожидании ледяное пиво и эдамамэ[68]. В зыбкой, таинственной и прохладной атмосфере, предваряющей сезон дождей, начало вечера показалось Хару исполненным особого очарования, пока ближе к восьми часам ему не позвонила Сайоко по каким-то хозяйственным делам и, перед тем как повесить трубку, сказала:

– Что-то странное этим вечером в воздухе.

Как всегда, он первым делом подумал о Франции и о Розе, но тут появился Поль и заказал бутылку саке со словами:

– Я должен вам кое-что сообщить. – И, разливая саке, продолжил: – Клара беременна, наша дочь родится в январе.

– Откуда ты знаешь, что будет девочка? – спросил Томоо.

– Я просто знаю, – ответил Поль и посмотрел на Хару.

Как отец на отца, подумал торговец и, обретя равновесие на узком хребте, разделяющем радость и боль, поднял свой бокал, сказав:

– Я завидую этой малышке – у нее будут лучшие в мире родители.

И его охватило удивительно приятное чувство. Он был счастлив за Поля и испытал облегчение оттого, что предчувствие Сайоко не имело отношения к Розе. Он увидел, как обозначилась брешь в будущее, был взволнован как свидетель и друг, с интересом думал о еще не рожденном ребенке, тоже уверенный, что будет девочка. Как ни странно, скорое появление в Киото этой маленькой иностранки отгоняло тот страх, который он испытывал при мысли о своей собственной иностранке в Париже. Он вернулся в дом на Камо, принял ванну и заснул, убаюканный смешанным чувством возбуждения и полноты жизни. На следующее утро он нашел Сайоко в комнате клена, она стояла с вытянувшимся лицом, какое у нее бывало в скверные дни.

– Клара беременна, – сказал он.

Она сморщила лоб.

– Будет девочка? – спросила она.

Он сделал знак, что да. Она шмыгнула носом.

– Что такое? – спросил он.

– Я не знаю.

Он проработал все утро в кабинете, охваченный тем же чувством полноты жизни, что и ночью, а когда Поль позвонил ему перед отъездом в Токио, он повторил:

– Я счастлив за вас.

– Клара тоже, – со смехом сказал Поль. – Она счастлива за нас двоих, хотя вся работа ляжет на нее.

Было двадцатое июня, холодно, Хару повесил трубку, и пошел проливной дождь. Он ощутил озноб, настроение переменилось, он снова подумал о том, что сказал накануне Эдуар о белых камелиях в гробу отца. Хару представил себе бледного и неподвижного Жака Меллана с завязанным бантом галстуком и свежими цветами на груди, в покое прощальной белизны. «Он был путешественником, – подумал Хару, – который отправился на другой край света в поисках материи для своего последнего успокоения, а вот я никогда не покидал свой архипелаг, хотя смысл моего сердца тоже находится по ту сторону ночи». Устав от перепадов собственного настроения, он хотел было встать, но тут в комнату вошла встревоженная Сайоко, и в ту же секунду зазвонил его мобильник. Хару принял вызов, пока она стояла рядом, и услышал голос Акиры:

– Только что умер Томоо.

На отпевании присутствовали все близкие Томоо. Теперь обряд редко проводили на дому, и все же его решили организовать в паруснике на Синнё-до, и провел его Хироси, брат Кейсукэ. Родители и сестра Томоо умерли, и на церемонии было мало родственников. Хару, сидевший рядом с пианино и телом друга, был совершенно раздавлен грузом горя и одиночества, а Кейсукэ, подводя черту, тихо сказал:

– И прочь летит от звездного мерцанья в пустую ночь тяжелый шар земли.

В жутком покое комнаты Хару, глядя на стоявшую перед ним фотографию Кадзуо Оно, не мог себе представить, что они будут здесь пить и разговаривать, как после смерти Исао. Он подумал: «Мы верим, что мы сильнее, но в нас поселилась смерть». Снаружи падал частый дождь. Хару было плохо, но плакать он не мог. Он погружался в свои темные глубины.

На похороны пришла половина города, и все приносили свои соболезнования Акире. В конце тот взял слово, поблагодарил собравшихся и добавил несколько слов в леденящей тишине:

– Он не страдал, он не понял, что умирает, он угас в том же кресле, где его первая великая любовь. Я был второй. Другой не будет.