Час откровения полностью

Он остался на три дня в Какурэдзато, проводил много времени с матерью, повидался с кузинами и старыми товарищами, поговорил с Наоя про лавку, погулял по горе, думая о Томоо. Утром четвертого дня он двинулся на вокзал по извилистой дороге, петлявшей по долине между затопленными рисовыми полями, складами и маленькими, залитыми дождем святилищами. Густая зелень, пышные разросшиеся огороды, белые камни, обнаженные невысокой водой начала лета, придавали поездке особое очарование, обостренное простосердечием детства. Он сбросил скорость и покатился на малом ходу, что наконец и принесло ему успокоение. Проехал мимо семейного святилища, опустил стекло, позволил влажному теплому ветру пройтись по лицу, растворился в гостеприимстве своих гор. Некоторое время вел машину, умиротворенный знакомым окружением, но что-то переменилось, и он ощутил себя вовне. Привычный пейзаж отступил на задний план, вписавшись в более широкую панораму нового мира, неосязаемого, но присутствующего. В этом безграничном просторе он вернулся в себя самого, открыл там огромные пространства и подумал: «Значит, вовне – это здесь».

Десятого января 2009 года, за десять дней до его шестидесятилетия, родилась дочь Поля и Клары. Хару отправился в роддом встречать новорожденную, которую назвали Анна Роза Йоко.

– Роза в честь моей бабушки, Йоко в честь Кейсукэ и Анна как дань романтической стороне жизни, – уточнила Клара.

Поль ничего не сказал, но улыбнулся. Мощь жизни, исходившая от младенца, завораживала Хару. На другом краю мира жила его дочь, и эхо также доносилось до него с огромной силой и печалью. Несколькими днями позже в Камигамо пришла Бет и принесла чудесные подарки. В прихожей она пожала руку Полю и сказала с искренней теплотой:

– Клара и Анна обрекли вас на счастье.

В вечер своего шестидесятилетнего юбилея Хару устроил грандиозный прием не в последнюю очередь затем, чтобы способствовать дальнейшему процветанию своих дел, и Поль, у которого под глазами залегли темные круги, безукоризненно сыграл свою роль. С самого начала было очевидно, что Анна будет темноволосой и миниатюрной, как ее мать, и молодой бельгиец заметил Хару, что их дети совсем не похожи на своих отцов. Сайоко с ума сходила по малышке, смеялась вместе с ней, когда Поль приносил дочку в дом на Камо, но продолжала наблюдать за ней в своей бдительной и упрямой манере. Тем не менее год прошел спокойно, и в начале следующего, 2010-го Хару с облегчением подумал, что вроде все обошлось. В воскресенье, десятого января Поль заглянул всего на несколько минут, только чтобы передать бумаги, поскольку они отправлялись всей семьей в Кокэдэра отметить первый день рождения Анны. По возвращении он сказал:

– Сейчас сезон туманов, это великолепно.

И Хару запланировал поездку на следующей неделе. Он уже целую вечность не бывал в храме мхов, и утром семнадцатого января Канто отвез его в Арасияму, западную часть города. По дороге они разговаривали, и Хару с веселым удивлением узнал, что Канто любит театр но.

– Я-то думал, что молодое поколение с его хай-теком ничем таким не интересуется, – заметил он, – а на эти спектакли ходят только старики вроде меня.

– Мне бы очень хотелось побывать на представлении такиги-но[70] в июне, – сказал Канто.

Это был ежегодный фестиваль, проходивший в огромном дворе святилища Хэйан, где давали спектакли труппы двух городских театров но и с наступлением ночи зажигались огромные факелы. Хару никогда еще не бывал на этом фестивале.

– Что вам нравится в но? – спросил он.

– Истинность, – ответил Канто.

Они подъехали ко входу в Кокэдэра как раз вовремя, точно по расписанию открылись двери, впустив группу пенсионеров, вооруженных огромными фотоаппаратами. Хару вежливо приветствовал их. Все пошли следом за монахом в большой зал, где их усадили на татами, после чего приступили к обычному ритуалу с хоровым чтением сутры – пение и каллиграфические упражнения, – прежде чем каждому раздали тонкие деревянные дощечки, на которых следовало написать пожелание. Хару, который пришел не для этого, сунул дощечку в карман, гадая, что подумала бы Роза об этом ритуале, который обычно ему нравился. У него мелькнула догадка, но в этот момент их выпустили из зала. Они пересекли внутренний двор храма и наконец оказались в лесу. Густой мох, бархатистый и почти фосфоресцирующий, стлался по земле, покрывая корни и камни. Поодаль виднелся небольшой пруд, над поверхностью которого витал легкий зимний туман. Вокруг черные январские ветви выписывали иероглифы тайных стихов. Хару углубился в лесок и долго бродил под изломами лучей зимнего солнца. Потом остановился, поднял глаза к вершинам кипарисов и обнаженных кленов. «Они неподвижны, но рождают жизнь, – подумал он, – а мы вырываем свои корни, чтобы освободиться от собственной тени. – И потом мысленно добавил, следуя тому же пониманию, которое пришло к нему в родных горах после смерти отца: – Вовне здесь, оно и есть превращение».