В семь часов Поль в свою очередь пробормотал:
– У меня такое чувство, будто я присутствую при полном крушении.
– О, – сказал Кейсукэ, – мы всё отстроим заново, по крайней мере частично. Но ты не видел Кобе до Хансина-Авадзи – это был молодой город, необычный, почти странный. Мы отстроим, но вот невинность будет утрачена навсегда.
В восемь вечера телефон Кейсукэ зазвонил, он протянул его Хару; это был Юкио, коллега-биолог, с которым Нобу собирал образцы на побережье у Ситигахамы, в двадцати километрах от Сендая. Ками, или боги, или кто там еще послали одного из них в гостиничный номер в центре города печатать отчет, а другого на пляж собирать пробы песка.
– Цунами докатилось позже, – сказал Юкио. – Если бы он ушел сразу, то остался бы жив. Я пытался ему позвонить, но никакие вызовы не проходили. Думаю, он хотел забрать оборудование и дошел до машины, а потом стало уже поздно, машину волна протащила досюда, где я ее и нашел; это чудо, многие никогда не найдут своих. – И он заплакал.
Хару положил трубку, Сайоко опустилась на колени и склонила голову, Поль, подавленный, в полном отчаянии, сцепил пальцы на затылке, а Кейсукэ посмотрел на Хару.
– Я тебя предупреждал, – сказал он.
Урну захоронили на кладбище сразу после отпевания, задержавшегося из-за опознания и репатриации тел.
– Где будет лежать твой пепел? – спросил Кейсукэ у Хару и добавил: – Нобу достоин быть твоим соседом.
Под проливным дождем они снова оказались на Куродани с жутким ощущением дежавю. Хироси произнес молитву, добавив от себя несколько слов, которые заставили Кейсукэ рухнуть на мокрую землю. Хару отложил свой зонт, обхватил гончара за плечи и держал его, прижав к себе, до конца церемонии. Акира подошел с зонтом, но Хару жестом отказался и остался стоять под ливнем, поддерживая брата своей души. Поль тоже закрыл свой зонт, и один за другим присутствующие последовали их примеру, бросая зонты на грязный песок и принимая ливень и холод в знак разделенной скорби. Когда Бет закрыла свой, все увидели, что она плачет. По щекам Сайоко бежали слезы и капли дождя. Она последней отошла от могилы, медленным шагом, с жемчужинами воды в волосах. Несколько дней спустя Поль спросил у Хару, можно ли пепел Клары тоже захоронить в Куродани.
– Она буддистка, – сказал он, – но даже если бы это было не так, мне хотелось бы, чтоб она покоилась там.
– Хироси сделает все необходимое, – ответил Хару и мягко спросил: – Мы настолько близки?
– Мы идем по крыше ада, глядя на цветы, – ответил Поль, цитируя стихотворение Иссы[73]. – На самом деле мы уже в его пекле.
После полудня Хару получил последние фото из Франции и почувствовал себя еще более раздавленным. Те, кто мог быть счастлив, умирали, те, кто жил, были несчастны, жизнь погружалась в болото бед и траура, где он тонул и как друг, и как отец.
Новые сведения о том, что случилось одиннадцатого марта, всё прибывали, и стало известно, что землетрясение произошло на малой глубине, сдвиг сконцентрировался на разломе необычайно короткой протяженности, аккумулировав таким образом всю энергию в ограниченной зоне, одновременно достигнув магнитуды в 9,1 и вызвав чудовищное цунами. Однажды вечером, когда Кейсукэ и Поль сидели у Хару и пили саке, тот поделился своими размышлениями о недостижимой глубине чувств у японцев.
– Она существует, – откликнулся Кейсукэ, – богатая и бездонная, но нам нет туда доступа, мы замкнуты в несчастьях нашей земли, в ее постоянной трагедии, а еще в нашем сегодняшнем языке, который больше не способен выражать то, что мы чувствуем. Как разглядеть что-то в себе, если больше не умеешь это высказать? Вместо этого нам морочат голову романтизацией катаклизмов и моральной эстетизацией силы духа. Как это восхитительно! Но и то и другое лишь скрывает черствость современной души.
И разговор продолжился, кружась вокруг схожих тем, в атмосфере печали и товарищества.
– Ты дурно на нас влияешь, – сказал в конце концов Кейсукэ Полю. – Обычный японец не любит концептов, он предпочитает ритуалы.
– Но любой человек составляет себе представление о жизни, – возразил Поль.
– Об этой суке! – бросил гончар. – Думаешь, о ней можно сказать что-то еще?
Поль не ответил.
– А ты, – спросил Кейсукэ Хару, – как ты ее себе представляешь?
– Как переход через реку, – ответил тот. – Реку, где вода черная, потому что глубокая. Я не могу разглядеть дно, но перейти все-таки надо.
Кейсукэ посмотрел на него с нежностью.
– Ты правильно делаешь, – сказал он. – Роса на другом берегу.
В середине апреля Хару обедал с Бет, и та объявила, что отныне будет проводить каждое лето в Англии.
– Но ты же терпеть не можешь Англию, – удивился он.
– Именно так, – подтвердила она. – Япония умеряет мою боль, но наркотик с годами слабеет, мне требуется немного ада, чтобы снова прочувствовать передышку. Бизнес вполне налажен, я могу руководить им из своего родного Беркшира, а как только я под завязку наемся сконов[74] и напьюсь хереса, сразу вернусь.
– Когда ты уезжаешь? – спросил Хару.
