– После Клары, – ответила она. – Я вернусь в сентябре, Полю будет приятно снова увидеть ту, что отсутствовала.
Вечером Хару сообщил Сайоко о решении Бет.
– Пусть там и остается, – сказала та.
Он ни разу не слышал, чтоб она плохо о ком-то отзывалась, и был поражен.
– Она не знает, что такое мораль, – продолжила Сайоко, – и я сейчас говорю не только о личной жизни. Даже в делах есть свои правила – нельзя творить все, что вздумается.
Чуть позже Хару поговорил по телефону с клиентом, к которому не смог приехать накануне землетрясения Хансин-Авадзи. Дочь этого клиента жила на побережье в префектуре Мияги, она уцелела и в момент подземных толчков, и во время цунами, сначала укрылась в центре экстренной помощи, а потом, когда дороги были восстановлены, перебралась к родственникам в Кобе.
– Но бедняги, которым не к кому идти, обречены на годы скитания без крыши над головой, пока им вернут выморочное имущество, – сказал клиент Хару. – А знаете, кто появился в пострадавших районах сразу после землетрясения? Не правительство, не местные власти, не иностранная помощь – они все заложники своего оборудования, своих протоколов и инерции. Еду и все самое необходимое несчастным, в том числе в зараженные радиацией зоны, доставили якудза. В первые часы жертвы могли рассчитывать только на японский народ и на Инагава-кай[75]. Если нами управляют одни бандиты, а спасают другие, то те, кто проявил больше сострадания, имеют полное право восстанавливать страну.
«А я, – спросил себя Хару, – я тоже бандит?..» Он задал этот вопрос Кейсукэ, и тот прыснул:
– Да, только вполне мелкотравчатый. Твой рэкет никому особо не вредит, потому что твои подопечные богатеют, и потом, ты никому не угрожаешь и никого не отправляешь на тот свет.
– Как и Бет, – заметил Хару, на что Кейсукэ, подумав, ответил:
– Нет, но она все-таки вампир.
Позже у них состоялся еще один диалог.
– Ты торговец, но ты еще и эстет, – сказал ему Кейсукэ, – и это спасает тебя от присущей торговцам вульгарности, как дзен-экстазы Бет спасают ее от ее собственной.
– Моей вульгарности? – повторил Хару, подумав о своем старом учителе Дзиро.
– Но за наслаждением стоит одиночество, – продолжал Кейсукэ. – Ты всегда грезил об иных берегах, ни разу там не побывав, тебя привлекали иностранки, в искусстве ты увидел другой вариант места, где можешь залечить тайные раны. Одиночество толкает тебя на бегство, но твои шрамы держат на земле. Однако я чувствую в тебе момент искупления, только не могу понять, в чем он заключается.
Клара умерла двадцатого мая во Втором госпитале Красного Креста. Ей было тридцать четыре года. Во время похорон Поль едва стоял на ногах, и Хару подумал, что это самый печальный погребальный обряд, на котором он когда-либо присутствовал. В день захоронения урны на кладбище стояла прекрасная погода. В адском пекле кричали вороны, их карканье разносилось над аллеями, теплый ветерок ласкал лица, могилы вибрировали от невидимой жизни мертвецов. Кейсукэ выстоял неподвижно всю церемонию, трезвый как стеклышко, с бесконечной нежностью в глазах. Вечером он ушел в город напиться, а Хару вместе с Бет отправились в Камигамо. Когда они зашли в дом, Поль кормил Анну, и круги у него под глазами и сами эти глаза вновь разбили им сердце. Бет заговорила по-японски, и малышка захохотала, пытаясь выговорить
– Лора – истинный дар небес, – сказал как-то Поль, – но я опасаюсь прибытия святого семейства, каким бы благодетельным оно ни было для Анны.
И добавил, что Клара думала, будто Уильям умер, так как не смог принять свою японскую ипостась, и что она хотела, чтобы Анна знала о своем бельгийском родстве. Хару подумал о своих дальних предках, посмотрел на ведущую беседу Бет и спросил себя, насколько сильна грызущая ее сейчас боль. Сидевший по его правую руку отец Поля напоминал затаившегося хищного зверя – несгибаемый, суровый, с холодным взглядом и властными жестами. К концу трапезы он что-то сказал, и повисла тишина. Поль встал, остальные за ним, Хару и Бет распрощались и вместе ушли в ночь.
– Я уезжаю, – сказала Бет, перед тем как они расстались. – Я уезжаю завтра в Лондон.
И издала тот короткий болезненный смешок, который он слышал от нее только в самые тяжелые часы.
В полночь Поль постучал в дверь дома на Камо.
– Планида твоя такая – принимать друзей в трауре, – сказал он.
На него было страшно смотреть.
– Я тоже в трауре, – ответил Хару, и они направились в кабинет.
