– Я думал утешиться мыслью, что она больше не страдает, – сказал Поль, – и эта мысль по-прежнему во мне, реальная и спасительная. Но она не утешает.
Какое-то время они пили и молчали, прежде чем снова заговорить обо всем – о Кларе, об Анне, о любви и, без всякого перехода и умолчания, о смерти.
– Что такого сказал твой отец, что вы все снялись с места? – под конец спросил Хару.
– Мой отец обожает судить, вместо того чтобы понимать, – ответил Поль. – Он из тех, кто любит, чтобы последнее слово всегда было за ним.
В окно ворвался порыв холодного ветра, Поль вздрогнул.
– Но последнее слово всегда только за смертью, – проговорил он.
После его ухода Хару побродил по большой комнате, выкурил несколько сигарет, но когда собрался идти спать, увидел на низком столике перед клеткой с кленом каллиграфию, сделанную рукой Кейсукэ, с единственной стихотворной строчкой.
Потом, хотя все было кончено, все продолжилось.
Именно в это время в жизни Хару возникла японка, чьим любовником он был в начале девяностых годов. Она вернулась после еще одного десятилетия, проведенного за границей рядом с мужем-дипломатом, и Хару снова увидел ее на официальном приеме в салоне отеля «Окура».
– Отныне я остаюсь в Японии, – сказала она. – Сёхэй некоторое время поработает в бюро в Токио, а потом снова уедет за границу, но уже без меня.
– Что ты будешь делать в Токио? – спросил он.
Она улыбнулась и не ответила. Ей недавно исполнилось пятьдесят лет. Он нашел ее красивой и переменившейся. На следующее утро они отправились в Сисэн-до, уселись на татами на галерее храма, и она прикоснулась к его руке.
– Мне хотелось бы однажды привести сюда Мидори, – сказала она, и Хару вспомнил, что она обожала свою единственную дочь.
Лепестки больших азалий, проглядывавшие сквозь нежную весеннюю зелень, казались шлейфом розовых звезд. На светлом мельчайшем песке располагались камень, папоротники, хосты, нандины, чаша для птиц. На заднем плане изгибалась томная линия хрупких кленов. На следующий день Хару заговорил об этом визите с Полем, но в последний момент, сам не зная почему, воздержался от упоминания о Мидори.
– Сисэн-до? Мой любимый в это время года, – заметил молодой человек.
Он откинулся на спинку стула.
– Мы идем по крыше ада, глядя на цветы, – добавил он.
С естественностью и безмятежностью, удивившими Хару, Эми снова стала его любовницей. Они встречались в Киото и в Токио, занимались любовью, разговаривали, смеялись, ходили ужинать. Ненасытность и напряжение их первой связи уступили место нежному лукавому сообщничеству, и мало-помалу Хару перестал видеться с прежними привычными любовницами. Под вихрящимся мелким снегопадом он отпраздновал в доме на Камо свой шестьдесят третий день рождения, Эми занимала почетное место, и он, забавляясь, отметил, что в лице Сайоко и Кейсукэ она обрела молчаливый комитет поддержки – а потому, хоть он никогда не обсуждал с Сайоко свою личную жизнь, на следующий день он будто ненароком обмолвился при ней, что Эми замужем. «Как и мы все», – пожала плечами та, и он невольно рассмеялся, увидев, как она ничтоже сумняшеся отреклась от принципов, за которые обычно была готова взойти на костер. Но ему пришлось признать, что та жизнь, которую он вел последние сорок лет, без предупреждения, но и без болезненных потрясений совершила поворот. Он продолжал встречаться с друзьями, пить, заключать сделки и развлекаться, но сам настрой переменился. Однажды после полудня он впервые взял Эми с собой на круговую прогулку по храмам и кладбищам. Они были одни, она шла рядом, нежная, элегантная и серьезная. Они остановились на верху большой лестницы в тишине заснеженного города, в великом покое храмовых построек и могил. Он взглянул на нее, она легко вздохнула, сдерживая слезу, с блестящими глазами повернулась к нему. Он восхитился ее красотой и изяществом, потом его мысли приняли другой оборот, и он сказал себе: «Томоо стал формой, наделившей мой холм своим духом. Я вступил в пору траура, и отныне мои мертвецы вдыхают в эти здания и могилы благоухание своих откровений и душевных озарений». Он остановился в храмовом дворе и вновь увидел себя десятого января 1970 года, когда под снегом перед ним шли Томоо и Кейсукэ, а он чувствовал, что замерзает и рождается заново. «Но Кейсукэ и Поль живы-здоровы, – сказал себе он, – и Роза тоже». Вдали прозвучал гонг, и он вновь осознал, что Эми рядом.
Вечером они ужинали в Гионе[76], в старинном заведении, где Хару хорошо знали. За едой Эми рассказывала ему о годах, проведенных за границей, потом о любовном романе, который сейчас читает, и, слушая ее, он, как в театре, представлял себе, чем была бы его жизнь, женись он в свое время на японке. В тот момент, когда он подумал, что никогда не подпускал свои плотские желания слишком близко к собственной внутренней сущности, Эми, продолжая описывать сюжет романа – историю женатого мужчины и замужней женщины, которые в конце концов вместе кончают с собой, – сказала ему:
