Все засмеялись и плавно двинулись к чудесной весне, потом к раннему и на редкость холодному муссону. Тогда-то Хару и простудился. Когда вечером двадцать девятого июня он сидел дома, попивая горячий чай и пытаясь читать, несмотря на отвратительный кашель, раздирающий грудь, ему позвонил новый частный детектив. Предыдущий вышел на пенсию десять лет назад, а его преемник, как и первый, говоривший по-английски, извинился за неожиданный звонок и сообщил, что Мод Ардан накануне покончила с собой.
Она набила карманы камнями и утопилась во Вьенне. Хару велел прислать отчет о событиях, и фотографии прибыли на его электронную почту. На них была одетая в черное Паула, принимающая посетителей у входа на веранду. На одном снимке появилась Роза, выходящая из квартиры на улице Деламбр. Ее замкнутое жесткое лицо напомнило Хару лицо Мод. Прощание состоялось в церкви соседнего городка, усопшая упокоилась в земле того же кладбища, что и ее отец, в деревне, в десяти минутах от дома. Фотографу не удалось подойти ближе, снимки получились расплывчатыми, лица оставались почти неразличимыми, но Хару показалось, что на присутствующих белые маски, и, словно в театре но его детства, они казались частью мира призраков.
– Что будешь делать? – спросил на следующий день Поль.
Хару закашлялся и прикурил сигарету.
– Свяжусь с ней, но еще не знаю как.
– А ведь «как» – это исключительно японская постановка вопроса, – заметил Поль. – Я не знаю другого народа, который с таким изяществом оставлял бы в стороне вопрос «зачем».
– Она жила без отца и почти без матери, – сказал Хару. – Я не могу как ни в чем не бывало заявиться в ее жизнь.
Он снова закашлялся.
– Нужно обратиться к врачу, – сказал Поль. – Этот бронхит затянулся.
– Я как раз сегодня иду, – ответил Хару. – Записался на четыре часа.
До своего врача он дошел пешком по берегу Камо, свернув налево на мост Демати и поднявшись чуть дальше по Кавабата-дори. Накрапывал дождь, он чувствовал себя усталым и невообразимым образом счастливым – это чувство, горячее и глубокое, взрывало в нем залежи самых разнообразных эмоций. Во Франции, монотонно повторяясь, сменялись года, его дочь чахла, прекрасная и угрюмая, сменившая гнев на безразличие и, насколько он мог судить, смирившаяся. В ее жизни почти ничего не происходило, она почти не встречалась с друзьями, почти не заводила больше любовников, работала, возвращалась к себе, и каждый раз, получая отчет и фотографии, Хару вынужден был склониться перед очевидностью: ее затягивает та же тьма, что и ее мать. «Однако Роза вскоре узнает свою японскую душу», – говорил себе он, любуясь цаплями, растворявшимися в серых тонах муссона. Дикие травы по обеим сторонам русла, зеленые и напитанные дождем, стелились под свежим ветром. Прямо перед ним темной таинственной массой высились восточные горы. Вокруг него, волшебно сочетая современное уродство и благость святилищ, покоился в своих грезах Киото, проникая в душу как никогда, и Хару улыбнулся, подумав: «Я стал еще большим японцем, стремясь, чтобы японкой стала моя дочь».
Сигэнори Мидзубаяси, с которым его связывала тридцатилетняя дружба, выслушивал его своим фонендоскопом, болтая о том о сем, но с какого-то момента замолчал.
– Ты в последнее время не терял резко вес? – спросил он.
Хару не имел никакого представления.
– Я выпишу направление на обследования, – сказал Сигэнори. – Ты же застарелый курильщик, осторожность не помешает.
– У меня нет времени болеть, – со смехом возразил Хару.
Он прошел предписанные обследования и выбросил все из головы, целиком поглощенный Стратегией Розы. Под предлогом бронхита он отклонил предложение Эми провести несколько дней вместе и долго предавался размышлениям у себя в кабинете, передоверив все дела Полю. Двадцатого июля Сигэнори позвонил ему и сказал:
– Я получил результаты обследования, можешь прийти сегодня после полудня?
Хару глянул на Сайоко, которая расставляла ветви лилий в большой белой вазе, и, увидев, что та сосредоточена и безмятежна, не забеспокоился. Он снова прошелся пешком до кабинета на Кавабате, немного подождал, раздумывая над первыми словами, которые напишет дочери, потом Сигэнори пригласил его зайти в смотровую, и в то же мгновение Хару понял, что дело серьезно.
– Скажи мне все напрямую, – попросил он.
– Нужно сделать биопсию и еще другие анализы, чтобы выяснить все подробнее, но одно точно: у тебя рак.
– Легкого? – спросил Хару.
– Затронуты оба легких.
– Сейчас? – сказал Хару.
Врач непонимающе на него глянул.
– Это должно было случиться сейчас? – сказал торговец и засмеялся тем коротким сухим смешком, который слышал от других, подумав: «Такова судьба». – Насколько это опасно? – спросил он еще.
– Мы будем знать больше после магнитного резонанса и биопсии, – ответил Сигэнори. – Не считай это известие приговором, куча народа живет долго с подобным диагнозом.
