– Я здесь человек новый, – наконец сказала Казбич. – У меня есть неделя для проверки и вынесения решения. Конечно, если я пойму, что можно за что-то зацепиться… – Она помедлила. – Но вроде как не за что. Не могу сказать, что её родители смирились, но, принимая решение пойти в суд для признания их дочери бесследно отсутствующей, они всего лишь пытаются решить имущественные проблемы. Насколько я знаю, они хотят продать дом и переехать. Если бы с Верой произошел несчастный случай, со временем можно было бы как-то свыкнуться с этим. Похоронить и приходить на кладбище. А так…
Я открыла рот и не нашлась что ответить. Какое право я имела обсуждать и уж тем более осуждать их?
– Послушайте… – Казбич склонилась ко мне. Так близко, что я смогла хорошо разглядеть её шрам. И почему она не сделает пластику? – Давайте поступим следующим образом: вы подумаете, вспомните все до мельчайших подробностей, а потом расскажете мне, – предложила она.
– Не вижу смысла откладывать, – покачала я головой. Я было подумала рассказать ей о том, как важно для меня вспомнить те самые мельчайшие подробности, но дело в том, что эти самые подробности будто специально ускользали от меня. И именно это мучило меня так же сильно, как неизвестность.
– Я очень хочу понять, что же тогда произошло. Не буду лукавить, моё желание не встретило поддержки у руководства. Дело странное – непонятно, было ли совершено преступление или же Зубова сама решила исчезнуть по каким-то своим соображениям. Буду разбираться. Так что в этом смысле человек я не очень удобный.
И тут до меня дошло, что она имела в виду, говоря о собственном «неудобстве». Одним из фигурантов дела, говоря языком протокола, был Саша Стрешнев – сын её непосредственного начальника. Конечно, Стрешневу-старшему хотелось поскорее закрыть это дело, тем более что никаких подвижек за эти годы не произошло.
– Они вообще что-то делали эти пять лет? – спросила я, намеренно разделяя Казбич и её сослуживцев. Мне хотелось верить, что мы с ней на одной стороне.
Полоса света, которая падала из окна, сменилась тенью из-за набежавшего облака, и выражение лица Казбич в эту секунду стало выглядеть ещё мрачнее.
– Пока я не вижу, за что можно зацепиться, – признала она. – В ночь пропажи Зубовой шёл дождь. Запрошенный биллинг показал, что её телефон работал в последний раз именно на том самом месте, которое вы указали.
– А вы уже говорили с остальными? – Я имела в виду своих друзей.
– Да, – кивнула она. – Их показания ничем не отличаются от тех, что они уже давали.
– Почему же тогда вы думаете, что я смогу вспомнить что-то ещё?
– Это не я так думаю, а вы.
От её слов мне стало не по себе.
Пока длилось следствие, мы с ребятами встречались только в коридорах полицейского управления, куда приходили на допросы в назначенное нам время. Это было похоже на домашний арест, которому каждый из нас подвергся со стороны родителей. В моём случае всё было не столь жёстко, но я и сама не горела желанием выходить на улицу без особой причины, напуганная возможной реакцией жителей Бабаева. Дело получило общественный резонанс: вчерашние школьники могли оказаться душегубами. Оставалось лишь найти жертву их измывательств. Но жертвы не было, и, пожалуй, это единственное, что как-то удерживало людей от прямых обвинений в наш адрес.
Осознание собственного бессилия перед юридической махиной должно было сплотить нас, но этого не произошло. Мне трудно сейчас дать какую-то оценку этому, во мне всё ещё живут растерянность и обида за то, что наша дружба закончилась в один миг. Я придавала ей большое значение. Очень большое значение.
Боюсь даже представить, что было бы, если бы Веру нашли мёртвой со следами насильственной смерти. Но на наших руках и одежде не было её крови. Не было её и в том самом месте, откуда я бежала под покровом ночи, обуянная первобытным ужасом перед… чем? Вот главный вопрос, который не давал мне покоя. Но все мои робкие попытки донести до следователей, что в лесу было что-то ещё, наталкивались лишь на усмешки и скепсис. Ну правильно, а как следовало реагировать на рассказы о потустороннем?..
Я с сомнением посмотрела на Казбич. Чем она отличается от остальных? Начни я рассказывать ей о своих видениях, реакция будет такой же. Любой здравомыслящий человек сведёт на нет все мои попытки повести следствие по неправильному следу. Но что было правильно, кто может ответить?
– Почему вы ушли с выпускного? – спросила Казбич и прикусила кончик карандаша, которым делала заметки в блокноте.
Мои плечи напряжённо приподнялись, как перед прыжком в холодную воду.
– Стало скучно. Школа и так надоела. Сначала хотели в ресторане отмечать, а потом передумали. В актовом зале накрыли. Дискотека, все дела… У нас два одиннадцатых класса было, с родителями и учителями народу много набралось. Мы посидели немного, а потом решили прогуляться.
– Кто конкретно предложил уйти?
– Я не помню. Мы просто собрались и ушли.
– А почему отправились в лес?
– Ну а куда ещё? Мы устали: готовились и сдавали экзамены. Захотелось провести время вместе.
– Выпить?
Я потерла лоб.
