Нэйма часто приходила в «Файв Спот» с магнитофоном, записывая как можно больше туров. Затем, вернувшись поздно вечером в отель (где они поселились в июне 1957 года, когда Трэйн стал работать у Монка), они прослушивали эти записи с целью критики я изучения. Нэйма часто засыпала, но Джон обычно продолжал слушать до конца и анализировал каждый звук — не только свой, но Монка, ритм-группы и всего ансамбля.
Однажды, вслушиваясь в свое продолжительное арпеджированное соло в балладе Монка «Ruby, Му Dear», саксофонист услышал нечто такое, что не было ни тенором, ни роялем, но совершенно другим инструментом.
Он проигрывал этот фрагмент снова и снова. Несколько раз.
Но никак не мог соотнести то, что он слышал сейчас, с тем, что ему показалось вначале. Вздохнув, он разбудил Нэйму и попросил ее прослушать. Она знала классическую музыку лучше, чем он. По его просьбе она вслушивалась в нечто «европейское», которое якобы проскользнуло в его соло и происхождение которого он не мог определить. Через несколько минут она сказала:
— Это напоминает мне «Дафниса и Хлою». То, что ты играл, очень похоже на вступительные пассажи.
Он кивнул, глядя на нее большими глазами, и по тому, как он на нее смотрел, она поняла, что он хочет узнать, кто этот автор, но из страха обнаружить Свое невежество не спрашивает прямо. Тогда она сказала:
— Равель.
И тут он вспомнил своего бывшего учителя Дэнниса Сэндола который советовал ему слушать французских импрессионистов, особенно Дебюсси и Равеля.
— Но какой инструмент я слышу? — спросил он Найму. — Я не имею в виду инструмент нашего ансамбля, а инструмент, который ассоциируется с моим соло.
Она пыталась объяснить. Подперла кулаком подбородок и задумалась:
— Ну…это, мне помнится… струнные и деревянные духовые. А здесь…надо подумать, здесь соло арфы…
Продолжительное молчание.
Потом Колтрэйн вспомнил, как однажды они пришли с приятелем на концерт в Музыкальную Академию, и он был потрясен тем, что этот инструмент может издавать такие глиссандо и обертоны эти чудесные мерцающие звуки, словно он был большой гитарой со скрытым усилителем.
— Арфа, — произнес он задумчиво, благоговейно, словно это было священное слово. А затем более решительно:
— Завтра нужно купить какие-нибудь записи арфы… Я должен услышать то, что делаю, даже если не осознаю этого.
Джо и Игги первоначально открыли кафе «Файв Спот» на Купер Сквер 5 в районе, именуемом ныне Манхэттен Ист Вилледж. Это было в 1956 году. Потом дня открыли другой клуб «Джаз Галлери», но почти сразу же его закрыли. А в 1962 году она же перевели «Файв Спот» в новое помещение на площадь Св. Марка, Оба брата имели достаточно возможностей наблюдать за работой Колтрэйна и Монка во время их продолжительных выступлений в 1957 году.
Джо Термини:
«Трэйн очень привлекал внимание. Я слышал, как многие убеждали его выступить самостоятельно. Помню, как часто перед выходом на сцену он сидел с беспокойным выражением лица и пробовал трости, но постоянно был недоволен.
Игги Термини:
«Помню, как Монк делал свою танцевальную вставку. Иногда, закончив танцевать, он уходил в кухню и начинал болтать с судомойкой бог знает о чем. Бывало, после этого он засыпал за роялем, а когда приходило время вступать, просыпался и начинал играть. Ему просто так нравилось».
Джон Колтрэйн:
«Мне всегда хотелось иметь большой и глубокий звук. Обычно я работал в нонаккордах, но вскоре решил, что они меня ограничивают. Тогда я начал работать с квартами и через некоторое время добился гораздо большего, чем с нонами. Монк предоставлял мне полную свободу. Он уходил выпить или исполнял свои танцы, а мне просто приходилось импровизировать по 15–20 минут, пока он не вернется».
Когда семья Джона переехала в Нью-Йорк, Атония-Саида Колтрэйн еще не поступила в школу. Они жили в своего отеле до октября 1957 года, а затем переехали в 3,5-комнатную квартиру, которую сняли на Манхэттен Вест 103 Стрит. Их новое жилище помещалось на втором этаже шестиэтажного дома, в подвале которого размещался бар. Колтрэйн иногда говорил, что выбрал именно такое место, чтобы ежедневно испытывать себя, проходя мимо бара, и конкретно напоминать себе, что он бросил пить.
Колтрэйн купил новую мебель в современном стиле — не совсем простую, но и без причуд. Купили пианино — для занятий Джона композицией, потому что теперь он все чаще занимался сочинением собственных тем, чтобы потом исполнять их или записывать на пластинки уже под собственным именем.
Раз в неделю он надевал по вечерам костюм и галстук, целовал семью на прощанье, выходил за дверь с футляром в руках и ехал в метро на свою работу в «Файв Спот». Здесь в небольшой прокуренной комнате было втиснуто более 150 человек — одни, столпившись вокруг столиков, другие — около бара. И все впитывали музыку Монка.
И музыку Трэйна, конечно.
Дэвид Амрам:
