«В 1957 году я участвовал в записи в Джоном Колтрэйном. Он был явно под наркотическим дурманом, в этом я уверен. Мы сидели с ритм-группой, когда лидер дал пианисту длинное соло. Потом настала очередь Колтрэйна, и, когда я повернулся, чтобы посмотреть на него, то увидел, что он дремлет, держа инструмент между колен. Прежде чем я успел что-либо сделать, лидер вдруг отвел взгляд от фортепиано и, увидев в каком состоянии находится Трэйн, крикнул: Колтрэйн!» То, что случилось дальше, было так поразительно, что я никогда в жизни этого не забуду. Трэйн внезапно оказался на ногах, играя полную каденцию и следуя за пианистом, словно ничего не произошло. Он сыграл превосходное соло, а когда закончил, вновь сел на место и погрузился в кейф.
Ранней весной 1957 года Джон Колтрэйн сделал три гигантских шага: он бросил пить, курить и принимать наркотики.
Его семья жила в это время в доме миссис Колтрэйн в Филадельфии. Джон работал не очень много, но возмещал недостаток работы сигаретами, наркотиками и алкоголем. Но, как вспоминает Найма, однажды утром он проснулся и сказал ей:
— Найма, я бросаю.
От этих слов ее охватила дрожь; она мучительно размышляла, что они могут значить, пока он не сказал:
— Я решил завязать с куревом, выпивкой и героином… Но мне нужна твоя помощь, я не смогу справиться с этим сам… Ты поможешь мне, Нэйма?! Поддержишь меня?
Она с жаром ответила:
— Ты знаешь, что поддержу!
Он встал, оделся и прошел в комнату матери, чтобы сказать ей об этом. Миссис Колтрэйн, которой досталось немало мучительных переживаниям благодаря перипетиям своего единственного сына в последние несколько лет — особенно из-за его пристрастия к героину — была ошеломлена не менее, чем обрадована. Она сказала:
— Джон, сделай это сразу, не откладывая ни на минуту.
Трэйн кивнул. Он уже понял, что, приводя себя в наркотическое состояние, он не может сосредоточиться на создании музыки. Одно слишком влияло на другое. И потому скорее по музыкальным, нежели личным причинам он покончил со всем этим — не потому, что очень любил семью, а потому, что слишком любил музыку. Его саксофон оставался главным предметом его любви; ничто не приносило ему большего удовлетворения.
Он верил, что по милости божьей, с помощью собственной решимости он может все. Религиозное и философское чтение убедило его, что он должен очиститься от физических и моральных нечистот и посвятить свою музыку Богу, в которого верил с каждым днем все больше и больше.
Он очищался: сначала в ванной, а затем запирался в своей комнате. Как добровольный узник, он должен был держаться на одной воде, но быть крепким и не потеть. Он не выходил к своей семье. Время от времени Нэйма или мать стучали к нему в комнату, спрашивая, все ли в порядке, и он неизменно отвечал «Да» или «Нельзя ли мне еще воды?». Он не выходил из дому в течение всего времени своего тяжкого испытания, покидая спальню только ради ванной.
Две женщины молились за него. Когда Тони, вернувшись из школы, спрашивала про отца, ей просто говорили, что он болен и отдыхает у себя. Потом ей разрешали увидеть Джона на несколько минут — и все.
Нэйма не помнит, как долго длился этот катарсис — может быть, 3 или 4 дня, но не более недели. Затем все было кончено: в организме Колтрэйна не осталось ни капли яда.
Кроме табака.
Как к сладостям, сохранил он вкус к табаку, и лишь ненадолго ослабил эту привычку. С сигарет он перешел на сигары, затем на пенковую трубку, видимо, под влиянием продюсера Боба Тиле, который курил именно такую. В последние годы жизни он, наконец, сумел избавиться и от табака, став к тому же вегетарианцем. Он отказался от всех стимуляторов этого мира, кроме музыки и Бога, но для него они были равнозначны и стали неотделимой частью его сознания и чувств.
Он написал после «A Love Supreme»:
«В 1957 году милостью Божией я испытал духовное пробуждение, которое привело меня к более содержательной и духовной богатой жизни. Тогда в благодарность Ему я смиренно попросил дать мне волю и разум, чтобы сделать других людей счастливыми посредством музыки. И это было даровано мне Его милостью. Хвала Господу».
Джон Колтрэйн:
«Работа у Монка сблизила меня с музыкальным архитектором высшего порядка. Я учился у него ежедневно: чувства, теория, техника. Я всегда делился с Монком своими музыкальными проблемами и затруднениями, а он показывал мне ответы на фортепиано. В игре он предоставлял мне полную свободу; никто другой не делал этого прежде».
МакКой Тайнер:
«Однажды я видел Джона с Монком и подумал, что Монк дал ему бесконечно много знаний о гармонии. Это Монк поднял его до уровня таких сложных сочинении, как «Giant Steps». Я и сам многому научился, даже просто слушая Монка. Самое важное, чему он научил Колтрэйна, это своей концепции пространства: как и когда полностью исчерпать это пространство либо дать возможность еще кому-то заполнить его, либо, наконец, оставить его свободным. Я думаю, Джон уже продвигался в этом направлении, но работа с Монком помогла ему достичь своей цели гораздо быстрее».
