— Возможно, возможно Иван Павлович. Но, я не могу никак свыкнуться с надвигающимся ужасом. Доведшееся пережить уже оставило настолько сильный след, что не могу представить себе подобного повторения.
— Напрасно. Всё дело, как раз и заключается в том, что самые масштабные перемены, происходящие в мире, как правило незаметны до самого того момента, как не обрушатся нам на голову с такой силой, что о дороге обратно уже и не будет возможности помыслить.
— Иван Павлович, неужели вы считаете, что мы настолько слепы? — всерьёз испугалась Торбьорг Константиновна.
— То, что считаю, мною озвучено. Остальное, дело рук окружающих. А, пока же, предлагаю выпить за нашу встречу. Точнее, за то, чтоб она повторилась, и не раз.
— Несмотря на расстояния и войны, — охотно присоединилась Ангелина.
Торбьорг Константиновна не на шутку задумалась сегодня о будущем. Чем оно было для неё? Прежде всего её дочь и внучка, а в последствии правнуки. Хотелось жить, и как можно больше пользы принести своей семье. О таких высоких материях, как страна, или Родина, она уже давно не задумывалась. Будучи не раз предана ими, теперь старалась держаться от таковых понятий подальше.
Заказанное и одобренное Иваном Павловичем вино, разлитое по бокалам официантом, наконец дождавшись окончательного варианта первого тоста будучи пригублено всеми положило начало ужина.
Поддержав его, все пили молча. Каждый думал о своём. Эта встреча с родителями, оборачивалась в голове Торбьорг Константиновны некоей обречённостью. Казалось; не увидит их больше.
После смерти отца, последнее время Фёдор Алексеевич часто ловил себя на мысли о том, что ему чего-то не хватает в жизни. Но имея возможность не работать, воспитывая, дочь, всё же был не удовлетворён этим. Чаще вспоминал детство. Научившись финскому, отвыкая от русского, скучал по России. Именно сейчас, за этим столом, сидя в Копенгагенском ресторане, ему впервые стало ясно, что именно с ним происходит. Тоска по тому, прежнему миру, овладела им сполна, обрушившись водопадом воспоминаний на его плечи.
Теперь, когда похороны отца и продажа его имения были позади, вспомнил о маленьком, неприметном отступление в отцовском завещании, говорящем о том, что в случае падения режима, просит сына перезахоронить его с матерью останки в России.
Сбудется ли это желание? Как бы и сам хотел того же. Остаться навечно в родной земле. Но, пока был полон сил. Не желал думать о том, что, когда-то придётся и ему определятся с местом. Либо принимать, как должное, то, что способен преподнести ему Господь, либо так же, как и отец писать в завещании об этом.
Отпив вина, будто ища поддержки у Елизаветы, положил свою руку на её. Взглянула на него. Не требовалось ей сейчас объяснять, что происходило в его душе. С годами умела понимать, хоть и не всегда принимала. Так же, как и ему, вспомнилось ей то, хорошо забытое прошлое. Папина усадьба под Киевом, молодой, смешной в своих ухаживаниях за ней Феденька, что был теперь иной, будто потерял в себе некий стержень, позволявший прежде оставаться сильным. Стал беззащитен, и, будто бы… но, нет, показалось. Он не мог быть слаб. Просто все они слишком устали от того состояния, присущего людям, не имеющим твёрдой почвы под ногами.
Уезжая Яков Карлович не мог понять почему, несмотря на то, что ветра здесь в имении родителей жены были не менее суровыми чем в Выборге, не пришлись они ему по душе. Слишком уж сильно выдували из него тепло, что не в силах был удержать в себе, как бы ни кутался в пальто, не обматывался тёплым шарфом. Нет, всё же далёк был от тех мест, где когда-то одноимённый ему Яков плавал в море, ловя рыбу сетями. Да и не приспособлен к тому ветру, что никогда не встречая на своём пути преград в виде скал и возвышенностей, научился пронизывать людей до самых костей. Равнины Рюгена располагались не на много выше уровня моря, тем самым так же давая основным ветрам проникать в глубь острова
— Вся эта линия, что возводит Маннергейм поперёк Карельского перешейка не приведёт к добру.
— Вы так считаете Фёдор Алексевич? Но, позвольте с вами не согласиться. Большевистская зараза, попомните мои слова, ещё возьмётся за Финляндию. СССР не способен жить в мире ни с кем. Та глупость, которую допустил Ленин дав ей независимость теперь должна обернуться войной. Маннергейм готовится к ней заранее, что вы считаете чрезмерной предусмотрительностью, — вспомнил давнюю обиду на ненавистных ему, выживших из страны большевиков Яков Карлович.
— Сталина ничто не сможет остановить. Для него все эти бетонные надолбы, рвы и ДОТы, всего лишь детские игрушки на ёлке. Захочет и выдернет её с корнями, даже не снимая их с веток. Просто не хочет этого пока.
— Но, ведь он предлагает обмен? — испугавшись своих, таких смелых мыслей про неизбежность войны, сдавал свои позиции Яков Карлович.
— Какой обмен? Мы же не цыгане, чтоб меняться чем-то с соседом.
— Ну, во-первых, не чем-то, а землёй. А, во-вторых, тут мы можем требовать от СССР куда более выгодные для нас, нежели чем для них условия обмена.
