— Возможно, — Гриндевальд дёрнул плечом. — Исходя из принципа, что с тёмной магией можно бороться только тёмной магией… не говори Алу, а то он меня убьёт за эти слова, — он закатил глаза. — Так вот. По той же аналогии может помочь и Адское пламя, но это далеко не стопроцентная гарантия.
— Хорошо. Спасибо, — Гарри поднялся на ноги, собравшись вернуться обратно в спальню, избежав тем самым каких бы то ни было вопросов, но не вышло.
— А тебе зачем это, Эванс? И откуда ты знаешь о хоркруксах? — подозрительно прищурившись, Геллерт вплотную подошёл к нему.
— Нашёл упоминание в одной книге, — пожав плечами, Поттер улыбнулся, мол, не бери в голову, ерунда. — Стало интересно, захотел узнать и подумал, что уж кто-кто, а ты что-то да знаешь.
— Да? — Геллерт выгнул бровь. — И почему уж кто-то, а именно я должен знать?
— Ну как же, — Гарри таинственно улыбнулся, но на самом деле не мог сообразить, как бы лучше ответить. — Ты фанатик магии, да к тому же этот ваш загадочный мрачный Дурмстранг, который, как дементор, высасывает из детей все положительные эмоции.
— Стереотипы, — Гриндевальд фыркнул, сморщив нос, но тут же снова стал серьёзным. — Эванс, — загробным голосом позвал он, — у меня нос горит.
Гарри внимательнее осмотрел его лицо и, не сдержавшись, хмыкнул.
— Ты обгорел, — весело оповестил он, разведя руки в стороны. На самом деле, изнутри его просто разрывало от рвавшегося хохота: весь день Гриндевальд ломался, словно кисейная барышня, всячески прятался от палившего солнца, но вышло с точностью до наоборот. — Надо обмазать тебя сметаной.
— Нет, спасибо, Блэкфайр отлично справится с простым ожогом, — скривился Геллерт.
— Но он отдыхает, — резонно заметил Гарри, уже загоревшийся идеей обмазать Гриндевальда сметаной. — Ты же не хочешь его беспокоить, правда?
Геллерт действительно с огромной трепетностью относился к птице, холил и лелеял её. Иногда Гарри даже заставал его за философскими разговорами с фениксом, которые при его появлении тут же стихали. Гриндевальд смерил его убийственным взглядом, таким, что, будь Поттер несколько слабонервным, испугался бы говорить что-либо ещё или предварительно обдумывал бы каждое слово в течение нескольких минут. Но всё же он молчал, а значит, не возражал, что можно было расценить как согласие.
Достав из шкафа банку со сметаной, которая приятно холодила руки, Поттер почерпнул немного и равномерным слоем размазал по лбу, переносице и щекам Геллерта. Тот был хмурым. Нет, даже не так. Он был мрачнее туч за окнами, хотя ливень был весьма внушительный. Всё-таки не сдержавшись, Гарри громко захохотал, так, что в уголках глаз выступили слёзы. Через минуту, кое-как успокоившись, он прочистил горло и постарался хотя бы притвориться серьёзным, но заметив, как Гриндевальд стирал с лица сметану, снова разразился хохотом, стараясь перехватить его руки. Геллерт отбивался, явно оскорблённый таким отношением, и первое, что пришло Поттеру в голову, — поцеловать его. Он никогда не делал этого по своему желанию прежде — в те считанные разы, когда они целовались, инициатива всегда исходила от Гриндевальда. Но теперь Гарри чувствовал некоторого рода власть над ним и своё собственное покровительство.
— Скоро пройдёт, не бесись ты так, — отстранившись несколько мгновений спустя, тихо обронил он.
Снова повисло молчание, но лёгкое и очень уютное.
— Геллерт, — позвал Поттер.
— Гарри.
— А ты сам когда-нибудь задумывался о создании хоркрукса? Я имею в виду… — договорить он не успел, так как Гриндевальд прервал его взмахом руки. Отвечать, несмотря на это, он не спешил.
— Я человек, — медленно и отчётливо проговорил, наконец, он, заглядывая Гарри в глаза. Поттер видел в них презрение и отвращение, но в кои-то веки они были направлены не на него. — И я горжусь этим. И я хочу остаться человеком.
Необъяснимое тепло переполняло Гарри. А ещё — гордость и необъяснимая уверенность, что всё будет хорошо. Он так много хотел сказать в ответ, так много поведать, раскрыть, облегчить душу, просто нести какую-нибудь чушь, но произнёс лишь короткое:
— Я рад.
Будни в кафе тянулись своей чередой: пасмурный душный Лондон, запах выпечки, короткие перебежки от столика к столику, хмурая язвительная Лидия (точно, это всё пагубное влияние Дурмстранга), разношёрстная масса посетителей, среди которых тем не менее, словно павлин среди ворон, выделялся один — Марк. Загадочный смутно-знакомый «охотник за раритетами», как однажды он сам представился, стал частым посетителем кафе, регулярно приходил на чашечку чая и неизменно уходил только перед самым закрытием. Гарри списывал это на возникшую между ним и Лидией некую связь, но не замечать его частые косые взгляды в свою сторону не мог. Это было просто невозможно, он чувствовал их из любого угла, из любого помещения, словно чёрные бездонные глаза жгли ему спину.
