С каждой минутой праведный гнев разгорался в душе Гарри всё сильнее и сильнее. Сердито встряхнув головой, он собрался было вернуть дневник матери Ала на место, но остановился. Его внимание привлёк один из листов, неаккуратно торчавший и выбивавшийся из переплёта. Снова не сумев совладать с искушением, Гарри раскрыл дневник на той странице. То был небольшой рисунок углём: пара пухлощёких детей, похожих как две капли воды друг на друга, правда, один был чуть старше. Подпись гласила: «Альбус и Аберфорт, сентябрь, 1884». Вскинув брови, Гарри внимательнее вгляделся в нарисованные лица, с удивлением узнавая черты. Возможно, он всё это себе внушил, но братья Дамблдоры нисколько не изменились за все эти годы.
Ещё немного полюбовавшись, Гарри положил дневник на место и, достав фотографии, устроился на диване, подогнув под себя ноги. Он уже давно забыл об их существовании, хотя когда-то это новое увлечение Ала, с лёгкой руки поданное Гриндевальдом, доводило его до нервного тика. Гарри улыбнулся воспоминаниям. Потянув за ленту, он принялся одну за другой перебирать фотографии. По большей части на них был Альбус, на некоторых — Геллерт. Была среди них и та фотография, которую некогда вместе с фотоаппаратом прислал Гриндевальд — самая первая, где он хмурится, а потом улыбается — очаровательно, словно невинный ангелок. Тогда Гарри и подумать не мог, кем он был… и к чему всё это в итоге приведёт. Он неторопливо перебирал фотокарточки, водя пальцами по живым изображениям. Было среди них фото, которое заставило Гарри на мгновение задержать дыхание и долго вглядываться, — поцелуй Ала и Геллерта, слишком горячий и слишком будоражащий кровь. Мерлиновы подштанники, как до такого вообще можно было додуматься? Чёртовы дьяволы! С трудом заставив себя перевести взгляд на следующую фотографию, Поттер обнаружил на ней самого себя. И на следующей, и ещё на нескольких кряду. Одна из них заставила его покраснеть. Он чувствовал, как горят его щёки и как клетку за клеткой его тела охватывает стыд. Он помнил момент, когда она была сделана: это было за несколько часов до выпускного бала. Ал тогда долго уговаривал его надеть что-то «приличное» — а на взгляд Поттера, невероятно старомодное, — но тот ни в какую не соглашался. Конечно, простой отказ Дамблдор принять не мог, и Гарри пришлось сбежать от него в душевую. По возвращении его ожидал ошеломлённый Ал — ну, теперь-то ясно, чем он был так взбудоражен: на Гарри, конечно, была одежда, но от неё, намокшей и прилипшей к телу, не было никакого проку. Гарри на фотографии закатил глаза, но всё-таки улыбнулся, — и ослепляющая вспышка камеры.
Отложив фотокарточки, он потянулся и взглянул на часы, стрелки которых намекали, что ему уже пора было собираться в Академию навстречу новому дню и долгожданным приключениям — или что там его ещё ожидало. Он наскоро собрал фотографии и положил их на место. Несколько, в том числе карточки с целующимися Алом и Геллертом и Гриндевальдом отдельно, он оставил себе и, поднявшись наверх, стараясь при этом не шуметь — у него это даже почти получилось! — прикрепил фотографии к стене рядом с рисунком Даров Смерти, среди кучи остальных чертежей и графиков, в которых, как бы ни старался, он так и не сумел разобраться. Отступив на пару шагов, Гарри несколько мгновений любовался своим творением. Эти фотографии оказались той ложкой мёда в бочке дёгтя, которая заставила его собрать силы в кулак и сказать самому себе: «Соберись, тряпка! Слишком многое стоит на кону! Слишком многое зависит от тебя!» В кои-то веки это было не его язвительное внутреннее «я», которое всеми силами пыталось создать хотя бы видимость того, что у него была собственная воля. Это были его собственные мысли и его собственное решение.
— Ты уходишь? — из-под горы одеял раздался голос Геллерта, будто бы ему и не принадлежавший.
— Да, — усмехнулся Гарри. — Не скучай.
— Это будет сложно, но я постараюсь.
Гриндевальд говорил ровно, поэтому Гарри не смог понять, ирония это или нет. Присев на кровать, он мягко потянул одеяло. Сначала показалась макушка Геллерта с торчавшими во все стороны волосами, потом — хмурый лоб, пересечённый морщинами, а после — прищуренные от злости и раздражения глаза, взгляд которых обещал медленную и мучительную смерть одного конкретного Гарри Поттера. Просияв, Гарри потрепал его по голове и, чмокнув в нос, спешно ретировался под тихие ругательства и угрозы. Нужно было выходить из этого состояния несчастной сомнамбулы, которая не знает, что дальше делать со своей жизнью. Нужно было действовать решительно. Жить уверенно. Справляться с проблемами одним-единственным взмахом руки. Стать тем, кем он был когда-то давно. И именно это он и намеревался сделать.
