Вот оно, закономерное начало гибели: вместо того, чтобы самому работать безупречно, работать и дальше, несмотря ни на что, несмотря на потерю такой, как выяснилось… не строго обязательной, хотя внешне и привлекательной штуки, как шинель (урок преподнесен чувствительный, дорогостоящий, но зато какой полезный, надо было только распознать его, использовать и еще мысленно поблагодарить неизвестных, дидактически безупречно поведших себя грабителей, поблагодарить, а не… гоняться за ними, да еще не без помощи… кого бы вы думали — самого значительного лица), — вместо того, чтобы с радостью взяться снова за перо, Акакий Башмачкин, отравленный не своим, совершенно НЕ РЕАЛЬНЫМ, недоступным для него тезисом («В самом деле две выгоды: одно то, что тепло, а другое, что хорошо» (стр.143)), слетел, как нынче выражаются, с резьбы, кинулся (подался), ну в совершеннейше не ту степь.
Партнеры Фишера оказываются — по сравнению с ним — не вполне достаточными профессионалами, людьми не способными так, как он, изучать шахматы, думать — и переобдумывать — их основы, фундаментальные особенности столь сложной, столь «синтетической» и крайне, по своей природе, коварной игры.
Спасский хотел (намеревался) в Рейкъявике и победить, даже, как я знаю, где-то «в районе 17 — 18-й партии», Фишера, и получить крупнейший в истории шахматных соревнований гонорар. Приобрести «две выгоды» — сделать так, чтобы было и «хорошо» (почет, слава, уважение болельщиков, почитателей) и «тепло» (поправка материального положения). НО ВЕДЬ ТАК НЕ БЫВАЕТ. Не бывает просто потому, что не может быть. Потому что в таком (тем более) деле, такого не может быть никогда.
Говорят, Сальери неправ потому, что не устраивают его внешние признаки «лентяйства» Моцарта («гуляки праздного»): тот все время не сидит, не корпит за инструментом, не пишет ноты в своей «келье», которой у Вольфганга-Амадея к тому же и нет… Но Моцарт, дескать, все равно (и все-таки) работает 24 часа в сутки, его развеивания (пирушки с друзьями, болтовня, романчики, флирт и т. п.) — находчиво и удачно применяемые отвлечения, необходимый отдых, создание условий для плодотворной работы творческого подсознания. И, возможно, на деле, это действительно так. Но Моцарт, даже не гений, подымай выше — Сальери называет его Богом музыки («Ты, Моцарт, Бог и сам того не знаешь. Я знаю, я») — все-таки подает не лучший пример тем, кто идет ему на смену («Что пользы, если Моцарт будет жив. И новой высоты еще достигнет. Подымет ли он тем искусство? Нет, оно падет опять, как он исчезнет. НАСЛЕДНИКА НАМ НЕ ОСТАВИТ ОН»). Так что и внешнее поведение классика какое-то значение имеет, может иметь. Может сыграть роль — даже чисто внешнее, индивидуальное.
Важен результат? Конечно. Но все-таки не только; не один результат.
Хотя в шахматах, шахматном спорте, Фишер вынужден (!) идти от результата, строить (готовить) свои выступления «наверняка или почти наверняка», быть нацеленным на успех, на победу, на цифровое, неопровержимейшее превосходство.
И учитывать по возможности — раз он профессионал — решительно все мыслимые, предвидимые, в том числе и предполагаемые, факторы, способствующие несомненному успеху или сопровождающие успех, сопутствующие ему.
В известном смысле он довольно рано впал как бы в шахматное старчество, в рассудительность не по времени и как бы не по чину (до завоевания высшего титула).
Алехин перед матчем 1927 года, как известно, заметил: не представляю, как это я могу выиграть у Капабланки 6 партий, впрочем, еще труднее мне представить, каким образом я мог бы проиграть ему 6 партий. И это говорил человек, не выигравший еще у своего исторического противника ни одной встречи!
Он же в конце 30-х годов сказал, что чемпионом мира, новым чемпионом, может стать лишь человек, имеющий повышенное чувство опасности.
