Башмачкин погиб потому, что у него украли (грабанули, с плеч сняли) шинель?
Ни в коем случае. Гоголь совершенно определенно подчеркивает это — моментами неопровержимо-обстоятельственными, физиологически-бытовыми. Раздетый Акакий Акакиевич благополучно дошел до дому, травмированный грабителями, замерзающий во время вьюги он не заболел. Почему? Да потому, что не произошло главной катастрофы — отклонения от обычных, неизменных, незаменимых непременнейших занятий. Не было отрыва от дела, еще не было. Хотя он уже начинался — на радостях, после того, как шинель была справлена: «Пообедал он весело и после обеда УЖ НИЧЕГО НЕ ПИСАЛ, никаких (!) бумаг, а так немножко ПОСИБАРИТСТВОВАЛ на постели, пока не потемнело» (стр.144).
Отрыв произошел даже не после грабежа, а когда Башмачкин решил (аккурат как явный непрофессионал, то есть потерявший реальное представление о своем положении дел — действительном положении) заняться абсолютно нереальным делом — вернуть шинель. Забыв о поговорке — «Что с возу упало, то пропало». Ему бы снова взяться за перо, не выпускать перо из рук: худо-бедно капот (старая шинель) остался. Сразу он никак не мог осознать сохранившихся преимуществ своего так замечательно найденного, от-работанного и заработанного, положения. Постепенно все как-нибудь обошлось бы… А грабеж — что ж, это дорогой, суровейший, но и полезнейший, может быть, окончательный, урок. Ведь страшно сказать, еще страшнее подумать: Башмачкин погнался аж за двумя зайцами. Он развернул целую эпопею, пустился (!) в сооружение чудо-шинели, шинели высокого, высшего качества, наивысшего уровня из — всех достижимых. Если бы на месте Петровича оказался какой-то совершенно безамбициозный портной, сшивший некое подобие шинели, некую прозодежду, потеря была бы многократно менее ощутимой, и Акакий Акакиевич, пожалуй, пережил бы ее не столь болезненно, не столь… грандиозно. Это же надо — решиться пойти к самому ЗНАЧИТЕЛЬНОМУ ЛИЦУ. Из этого получилось только то, что и могло получиться. Башмачкин был разруган — и поделом, не занимайся не своим делом!! — да так, что «он не слышал ни рук, ни ног. В жизнь свою он не был еще так сильно распечен генералом, да еще и чужим (казалось бы, на чужого-то как раз и можно среагировать спокойнее; свой-то не распекает, и наверное, Бог даст, не распечет, потому как не за что — Л.Б.). Он шел по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот (!!), сбиваясь с тротуаров… Вмиг надуло ему в горло жабу, и добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова; весь распух и слег в постель» (стр.133) Профессионал погиб потому, что перестал быть таковым. Частная жизнь достала-таки человека, в растерянности послушавшегося чужих советов, начавшего хлопотать, вместо того, чтобы продолжать переписыванье, в котором только и было обычное, вседневное спасение Башмачкина.
Партнеры Фишера тоже хватаются за химеры своих замыслов, забывая о более «простых» вещах, начиная хотя бы с непрерывно идущих, тикающих часов. Еще раз повторю: механизм, придуманный и запатентованный Фишером, им мало поможет, он смягчит, конечно, остроту цейтнотов, лишь явную спешку, но не внутреннюю, он способен ликвидировать; так что часы изобретены Робертом Фишером скорее всего и более всего для себя, чтобы создать себе самому дополнительный антицейтнотный комфорт (хотя, казалось бы, уж кому-кому, а ему-то цейтноты не угрожают и не угрожали никогда, скорее напротив…) Но на то он и профессионал, чтобы к старости (!) обеспечивать себе особо благоприятные, «щадящие» условия для работы — она к тому же ведь умственная, особо тонкая, капризная, быстроразлаживающаяся.
Труд, оказывается, как показывает «пример Гоголя» («Шинель», из которой, как известно, все мы вышли), должен быть не только внутренне, но и внешне непрестанным. Никак, ну, никак нельзя от него отрываться, отставать, тем более в неблагоприятных (казалось бы; на деле же у Башмачкина… всего лишь особо поучительных, так рискнем сказать) обстоятельствах.
«…приучился голодать по вечерам; но зато он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели» (стр.141). Читаешь, в десятый или двадцатый или тридцатый раз перечитываешь классика и все никак не можешь поверить… И это — о ком же? об Акакии Акакиевиче? Неужто эта лексика — «духовно», «вечная идея» — имеет к нему какое-то отношение?! Куда же он занесся?! Но ведь Гоголь, помимо прочего, одергиваю я себя, готовит визит к значительному лицу, визит своего героя, решившегося… надерзить (вот это уж полная фантастика):
«— Но, ваше превосходительство, — сказал Акакий Акакиевич, стараясь собрать всю небольшую горсть присутствия духа, какая только в нем была (ему бы собирать эту горсть для достойного (!) возвращения к работе, — Л.Б.), и чувствуя в то же время, что он вспотел УЖАСНЫМ ОБРАЗОМ (еще бы! ведь эта ужасающая испарина наверняка готовит почву для жабы, для убийственной, смертельной простуды! — Л.Б.), — я ваше превосходительство осмелился утрудит потому, что секретари того… ненадежный народ…» (стр.153).
