Башмачкин, получивший, в каком-то смысле и не вполне заслужено, а точнее — все-таки не по чину, не по положению, свою великолепную, по максимуму сделанную, сшитую, сооруженную шинель (все, кроме воротника — кошка, которую издали вполне можно было принять за куницу, вот грабители и приняли, — было самого лучшего качества, в пределах, конечно же, доступных средств), потерял бдительность. Совершенно. Он дерзнул даже пойти «на вечер», он, отродясь этого не делавший. Он попал, как Германн из «пиковой дамы», в полностью непривычные условия. Башмачкину не пришлось делать ничего особенного, специфического, надо было только идти домой, он и пошел и — более чем закономерно! — нарвался на грабителей. Ситуация Германна была сложнее, ему предстояло особое, непривычное (!) действие; впрочем, казалось бы, доступное и ребенку — надо было вытянуть карту, посмотреть, та ли это карта, какая нужна (туз), положить на стол — изображением вниз — и спокойно (выигрыш обеспечен) ждать действий банкомета. Но он и этого не сумел сделать. Почему же он обдернулся? Да непривычно все это, не его жанр, не получилось и не могло получиться — хотя бы потому, потому еще дополнительно, что получалось два предшествующих, тоже «решающих» раза (впрочем, можно и без кавычек, первые разы были, скажем так, заманивающими — со стороны Чекалинского? Так получается?). От Германна, казалось бы, требовался один-единственный пустяк: надо был проверить, какая карта вынута из колоды и положена на нужное место, именно та ли карта. Он этого не сделал. Почему? Да всего-навсего потому, что не привык этого делать.
Continued
Не был (не оказался) на это нацелен. Не имел, даже в зародыше, такого навыка. Не владел — неудобно произносить это «высокое», специальное слово, но приходится — техникой откладывания, выбора извлечения из колоды нужной карты. Хотя, казалось бы, ну какая тут может быть еще техника?! Элементарщина — взял ту карту, что нужно, глянул мельком (можно и мельком, но лучше пристально, очень внимательно, с задержкой, с фиксацией, с проверкой, так скажем, своего взгляда, с полнейшим осознанием того, какая, именно, та ли, карта вынута, та ли положена; ведь речь идет о таких деньгах, о таком состоянии. Тем более — в третий, более чем решающий игровой день; он же — положил и все.
Но, сделав одну ошибку, герой Пушкина, как и герой Гоголя, сделал вторую, решающую уже на все сто процентов, смертельную. Башмачкин быстро отправился на тот свет, потому что стал хлопотать о «несбыточном», занялся вдруг делом наоборотным, то есть совершенно не своим, диаметрально противоположным делом, к тому же бессмысленным, не обещавшим решительно никакого результата. Оно и дало результат — соответствующий, смертельный. Если бы он остановился — хоть после распекания (криков) значительного лица! Еще не поздно было сказать себе: Акакий, спокойно, а что, собственно, произошло? Да ничего такого уж особенного: я жив, здоров, мне явно — и даже редкостно — повезло: с меня сняли шинель, пусть новую, великим трудом (Петровича) и жертвами (моими, личными) доставшуюся. Но, может быть, это Всевышний решил так меня поучительно наставить, подсказать мне — уже окончательно, чтобы до конца дней в нем я не сомневался ни секунды, — мой путь, мою участь, мое дело, мое все. Этот наорал на меня. Но он — не мой генерал. Можно попросить прощения, можно как-то, по мере моих сил и разумения, замять этот эпизод, сгладить, спустить на тормозах, можно просто спокойно, главное что спокойно, не отклоняясь в эмоции, уйти; и == скорее к перу, к бумаге, скорее домой или в департамент и — писать, писать, писать (в смысле переписывать, как герой последнего романа великого Флобера). Главное и единственное — к счастью, к великому счастью: нет ноющей или ругающейся жены, нет плачущих голодных-холодных детей, нет других проблем! Да ведь я свободный в сущности человек, а не свободен я от своего, родного, кровнейшего, наинужнейшего дела, от своей профессии, которая есть и смысл, и содержание моей единственной, мне, оказывается, принадлежащей, жизни. Так буду продолжать со всем тщанием-прилежанием, как раньше, когда все у меня было стабильно. А эта новая шинель меня свела с правильного, прежнего, совсем скромного, но вполне осуществимого пути, увела от прежнего образа жизни и вот теперь угрожает самой жизни; один раз угрожала — не получилось, так не допущу ни в коем случае, чтобы у нее, злодейки (!) получилось сейчас.
