Отвлеченно рассуждая, какое действие разумное мог предпринять Башмачкин, выслушав генеральские крики? Он мог обратиться к челяди значительного лица — с просьбой дать ему (может быть подарить, может быть на время, с возвратом, взаймы) какую-то утепляющую, утеплительную одежонку. Ну, хоть шарф, чтобы в шею не надуло. А перед выходом на улицу он должен был (испарина, пот, он ведь «ужасно» вспотел, не забудем об этом) охладиться, остыть в теплом помещении. Принять, словом, какие-то меры против угрожавшей простуды: ведь в распаренном (не говоря уже о расстроенных чувствах) виде он ни разу не ходил в департамент. А кроме департамента, он, к великому своему счастью, вообще никуда не ходил, следовательно, и не должен был ходить, не должен был поступать как многие, как все, поддаваться окружающим, учитывать их мнения, мнения эти не надо было учитывать именно потому, что они, доброжелатели, — совсем не профессионалы. Да, да, у них другой подход к житейским, неотменимым проблемам, слишком обыкновенный: потерял шинель (сняли с плеч) — иди, хлопочи по инстанциям, как положено, как все делают, как приличествует, как заведено. Да еще подсказывают ограбленному наиболее успешные способы… ведения дела, явно обреченного на полнейшую неудачу. Может быть, они, Другие, подсознательно (и — по-своему — не без оснований!) считают, что хлопоты отвлекут (могли бы отвлечь) несчастного от прямых, изматывающих, вгоняющих в смертельную (!) тоску, мыслей об утраченной вдруг шинели?..
Умение всегда и всюду любую общепринятую неудачу рассматривать прежде всего как полезный урок — вот еще одна из привычек, один из навыков профессионала.
Шинель была слишком хороша, чтобы оставаться у Акакия Акакиевича, чтобы на самом деле (!) принадлежать ему, чтобы он мог ею беспрепятственно и безраздельно пользоваться: «зато он питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели. С этих пор как будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто он женился (!!), как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он был НЕ ОДИН, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить вместе жизненную дорогу, — подруга эта была не кто другая, как та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу. Он сделался как-то живее, даже тверже характером, как человек, который уже определил и поставил себе цель. С лица и с поступков его исчезло само собой сомнение, нерешительность — словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь (!) показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие и отважные мысли: не положить ли, точно, куницу на воротник? (То есть: не сделать ли шинель, уже решительно во всем (!) шинелью высшего, наивысшего, в рамках возможностей титулярного советника, понятно, разряда?! — Л.Б.). Размышления об этом чуть НЕ НАВЕЛИ на него рассеянности (вот оно, возмездие, — Л.Б.). Один раз, переписывая бумагу, он чуть было даже не сделал ОШИБКИ, так что почти вслух вскрикнул: „ух!“ и перекрестился» (стр.141).
Прозаик переходит на стихи: «ух — вслух» — рифма. Башмачкин, разумеется, вне себя. ВНЕ СЕБЯ. Он себя уже теряет. Потому что готов потерять свою, качественную, более чем привычную, всеобъемлюще важную работу.
Это — простейшие случаи, с Башмачкиным и Германном. Один утратил жизнь, другой — разум. «Не дай нам бог сойти с ума, Нет, лучше посох и сума» (А.С.Пушкин).
Неизвестно, знающий русский язык — по его мнению, не вполне достаточно, чтобы читать художественную литературу, — Фишер заглядывал ли в Гоголя и Пушкина. Но совершенно очевидно, что он рассматривал внутренние состояния своих коллег в моменты совершения ими принципиальных, «переломных» ошибок. В особенности, конечно, в матчах, в трудных поединках, в особые моменты.
Вот сложнейший (сравнительно) случай. Анатолий Карпов получает подарок от претендента; да не один, а четыре — после девяти партий счет становится 4:0 в пользу чемпиона (осень 1984 г., Москва). Он принимает решение играть как играется и — ждать пятого, а затем и шестого проигрыша своего зарвавшегося, но, он ощущает, опасного конкурента. Ах, он опасен, он талантлив — так надо его морально уничтожить… Пусть проиграет со счетом 0:6, и ему плохо будет, и мне хорошо: я побью рекорды Фишера, которые, казалось, нельзя было побить — он выигрывал четверть- и полуфинальный матчи со счетом 6:0 (правда, еще и без ничьих), я — с ничьими, зато — матч на мировое шахматное первенство.
Между тем было довольно очевидно, что 4:0 есть — результат безрассудного, от крайней неопытности (см. «обдернувшегося» и не понимающего, как он мог обдернуться, Германна) — в матчах на высшем уровне — идущего, поведения претендента. Он решил начать игру с… наскока, с необоснованных атак, спроста давить, налетать на чемпиона: авось получится и здесь, как получалось (иногда!) на предыдущих этапах.
