Вторая опасная для Карпова ситуация — это когда он сам начинает играть, активничать, не просто мутить воду, но бить сплеча. Тут его удары получаются какими-то почти усредненными, как бы задумчивыми, не столько раз-машистыми, сколько вот именно раз-думчивыми. Он пробует двигаться вперед, но делая это без конкретных поводов (щелей нет), не в виде заползания, а в виде ведения атакующих колонн, придерживает кое-что про запас, держит, например (неизвестно зачем), конницу в… резерве; где она, часть ее по крайней мере, вполне заслуженно и погибает. Классически показательна в этом смысле знаменитая последняя, самая последняя, 24-я, партия матча 1985-го года, которую А.Карпову надо было непременно выиграть и которую он, разумеется, играл как-то двойственно, которую с треском проиграл.
Ряд других невыигранных партий Анатолия Евгеньевича, из тех, где он имел совершенно решающий перевес, тоже характеризуется желанием, часто подспудным, бессознательным (но фигуры, положения на доске выявляют их!) что-то попридержать, причем — в определенном порядке, играть с запасом. В то время как его антагонист, Г.Каспаров, как раз знаменит своим умением вбрасывать в зону наиболее острого конфликта все наличные резервы (в идеале), не считаясь зачастую с потерями, вообще не считаясь ни с чем — в смысле не утруждая иной раз себя даже элементарным расчетом. Он подводит, кратчайшим, не обязательно самым красивым, путем то, что оказывается под рукой, идет на прорыв (в то время как Карпов — на «заползание» в не им открытую, но открывшуюся, щель), идет на рубку, рвется в рукопашную. Или — играет вызывающе, подставляя свои фигуры, не убирая их из-под боя, отдавая — за нарушение (разрушение) боевых порядков противника. С которым оставшиеся силы расправляются нередко как бы вполне «мясницким» способом. Удачное словечко А.С.Суэтина…
Атаки и контратаки ведутся с применением ложных замахов, финтов. И, главное, == совсем необычных как бы (!) полуфинтов, полуложных угроз (ведь, как сказал знаменитый писатель Леонид Леонов, наилучшие сорта лжи приготовляются из полуправды), запугивающих, но не осуществляющихся (и на деле неосуществимых) или на деле безобидными оказавшимися (бы) маневров. Он — мастер создания мнимых ослаблений своей позиции, компенсированных (а вот чем и как — над этим он приглашает партнеров подумать; и нередко плоды их раздумий оказываются… короче, раздумья эти оказываются не полностью плодо-творными!) уступок. Наиболее опасная его особенность — умение необычайно и внезапно динаминизировать свои фигуры, придавать им диковатую даже вроде бы энергию, заряжать этой энергией, заставлять «прожигать» вражеские порядки — и при этом далеко не все из них, фигур, а не порядков, «сгорают»…
Считаю, к такому партнеру готовиться проще.
Хотя такой противник для солидно-позиционно играющего мастера, пожалуй, все-таки опаснее, нежели Карпов. Фишер и понимает, что справиться с Каспаровым, чей трудноопределимый (тоже), трудноформулируемый стиль стоит на фундаменте современной, даже современнейшей и весьма разнообразной — вот что наиболее труднопреодолимо! — культуры — непросто.
Ему, «отстающему» как раз в общекультурном смысле, остается, не теряя ни часа, наверстывать и… попросту ждать… некоего опять-таки «разложения» каспаровского стиля — как следствия наделанных, довольно многочисленных и даже грубых, жизненных, житейских ошибок.
Позиция чисто сальерианская. Сальериевская.
Скажут, что это — не совсем этично:
ожидать, пока молодой (все еще!), до сих пор, как известно, мягко выражаясь, не вполне определившийся в собственном (собственно) семейном смысле человек дополнительно — и может быть, неоднократно «наломает дров», пройдет еще через несколько браков, разводов, через незаконных, полу- и четвертьзаконных детей, разменяет (оставит) несколько квартир. дач, вилл, особняков, помечется по миру в поисках (разумеется, успешных — еще бы, с такими деньгами!..) уютных мест и местечек для тренировок (типа Загульбы, местности под Баку, где проходили идеальные его подготовительные дни). Он еще сменит не один, не два и не три раза, состав своей команды — шахматной и… домашней (исключая, конечно, свою маму). Вокруг него всегда было, есть и будет, «масса людей». Ему всегда невероятно, фантастически, ужасающе некогда. Он живет в вихре забот, хлопот, дел и, увы, делишек, он до сих пор НЕ ЗНАЕТ, КЕМ СТАТЬ. «Кем быть?» == маяковско-гамлетовский вопрос, да, пока еще не решен и будет решаться, дай Бог здоровья, в чем-то, где-то по большому или не особо крупному счету — лишь бы решался, лишь бы «шел процесс» — еще многие, многие годы…
Он становится все менее доступным для сколько-то глубоких размышлений о шахматах, об их сути, в том числе и «чисто» философской, об истинных, а то и мнимых, ложных, кажущихся взаимоотношениях с другими науками, искусствами, да и видами спорта. Об их положении в системе координат, набранных иными жанрами, скажем, человеческой цивилизации.
