Фишер сейчас на распутье. И, «зная» его, насколько это возможно, рискну предположить, что в своих подготовительных… ну, как бы предпочтениях он склоняется — нельзя же вовсю заниматься двумя делами! — в пользу (в сторону) Карпова. Потому хотя бы, что с Каспаровым может… получиться пустой номер. А профессионал все-таки всегда и во всем прежде всего — рациональный (часто до предела) и практичный человек. Нацеленный на, даже страшно сказать, ужасно помыслить, — на теоретически невозможное. Профессионал пытается всего-навсего, не удивляйтесь, поднять престиж (значимость) своей (только своей; но — через нее — а шахматы, междисциплинарная «вещь», тут как раз подходящи необычайно! == и других, любых, осмелюсь думать, профессий!), наилюбимейшей, единственной профессии.
Дело не в звании чемпиона, не в гонорарах, в конечном счете, не в богатстве материальном и даже духовном… Дело в том, чтобы люди, и современники, и потомки, рассмотрев его, Фишера, личность, его дела в шахматах (где же еще?!), сказали себе (удивились, изумились про себя): да что же это за игра такая == шахматы, раз здесь, в них, среди их служителей есть (находятся, были) такие люди, да, в конце-то концов столь необычно себя ведущие?!.. Надо бы, ну, если не нам персонально и именно нам, то кому-то когда-то, повнимательнее еще раз, еще и еще, и бесконечно, может быть, разбираться, разобраться с этими шахматами!.. Хотя бы доделать (шутка сказать) то, что не сумел, не смог, не успел доделать, довести до полного ума, Михаил Ботвинник, — создать модель, машину, думающую примерно (!) как шахматный мастер. Ведь он, патриарх, наверное, не зря обещал: это будет открытие (переворот?), равное открытию, приручению человеком… аж самого огня. Вот такие прометеевские закидоны — со стороны более чем трезвомыслящего… но тоже в чем-то — по большому или не вполне большому счету — суперпрофессионала. Кстати, сыгравшего с другим, тогда только становящимся, суперпрофи вничью; Фишер упустил выигрыш, пойдя на «дальнейшие упрощения» — подходил его король (при ладьях и легких фигурах), защищал черного коня, подкреплял его, после чего, как признает Ботвинник, легко решало наступление превосходящих пешечных сил (черных) на ферзевом фланге. Роберт Фишер не увидел, не различил победную схему, опорную схему, собственного, лучшего, господствующего (на ферзевом фланге) коня, который как бы давил на своего оппонента — белого слона, приближая белых вообще к несколько всегда как бы позорноватому явлению — цугцвангу, подталкивая, вместе с ладьей своей и королем, конечно, в этом неприятнейшем (для М.Ботвинника) направлении. Разменяв же легкие фигуры, Р.Фишер семимильными шагами приблизился к всегда потенциально-ничейной зоне, к ладейному эндшпилю, полагая, что его преимущество, в том числе материальное, стало рельефнее. Но король, обиженный тем, что его истинная роль, фундаментальная, осмелюсь заметить, оказалась неразгаданной, стал болтаться на королевском фланге, попал даже в чуточку опасное, бесцельно-беспредметное положение, чуть ли не путался в ногах у собственных пешек, оказался как бы неприкаянным, вынужденным бездельником; одна ладья — не та, совершенно не та в подобных случаях фигура! — с двумя проходными пешками (своими) уже не могла представлять для белых серьезной опасности. Суровый урок получил молодой, увы, тогда самоуверенный Фишер, мысленно не раз и не два уже выигравший, выигрывавший эту партию — у партнера, который никак не хотел сдаваться в явно (казалось бы) проигранном положении. Запоминающийся, во всех (!) деталях, до самой гробовой доски, урок. Являющийся, не сомневаюсь, до сих пор одной из определенно-отправных точек в подготовке Р.Фишера — в любой подготовке, к кому бы то ни было. Юноша отвлекся от самого процесса исследования позиции — а только так, в таком процессе, по ходу такого дела побеждает профессионал, только так, а не иначе! — стал переживать, пережевывать свою, уже казалось бы (!) лежавшую в кармане победу, едва ли не упиваться ею, словно бы издеваться над стариком-упрямцем, который вроде бы хочет его, восходящую звезду, позлить… и в какой ситуации! имея начисто проигранную позицию! Так додавить его, и поскорее. Поскорее! Вот уж чего никак нельзя было делать. Это противопоказано. Спешка нужна… лишь при ловле… совсем других шансов, нешахматных… И кто заставлял его спешить, дергаться? Да он сам. Не надо было суетиться, надо было наращивать углубление в суть позиции, какой она там результат ни обещала. Вот в чем дело — не в результате дело, ожидаемом, возможном, каком угодно. Надо было дело делать, «дело надо делать, господа», как говорил Антон Чехов, русский классик, в которого, как знать, вдруг да стал теперь — в рамках повышения, конечно же, своего общекультурного уровня — заглядывать Бобби (впрочем, в теперешнем возрасте Фишера столь фамильярно, хотя и железно-традиционно, называть, наверное, совсем уж не стоит).
