Каспаров должен быть наказан — за то, в чем он сам лично-персонально не особенно виноват (другое дело, что он не «покаялся», не сложил с себя звание == раз оно получено в результате победы над человеком, в свою (!) очередь не завоевавшим место на троне). За то, что называю ОТСЛОЕНИЕМ от шахмат. Начиная с детства, может быть, раннего, его специально учили, наставляли, специфически воспитывали (наподобие сестер Полгар — вот, кстати, почему так и не сыграл и не сыграет, вероятно, ни с одной из них), обучали хорошо играть в шахматы. К которым он был при-ставлен, прислонен, в которые он был введен, к которым он был приучен. Они, как это ни странно, как ни дико, — не его, ну, не вполне его, игра. И он, подобно Моцарту… я сказал «должен быть наказан»… нет, скорее == должен быть убран из шахмат, должен быть — с помощью, разумеется, спортивной процедуры — от них отодвинут.
Главный матч, к которому непрерывно и конкретно, предельно целенаправленно готовится Фишер, независимо от того, состоится ли он — сам по себе == знаменателен. Тот уровень, качество игры, который Р.Фишер покажет в, условно говоря, старости (в 65–70 — 75 лет) рано или поздно каким-то числом шахматистов, ценителей, любителей, знатоков шахмат, будет, еще раз повторяю, сопоставлен с тем, что покажет (если вообще покажет) Г.Каспаров — примерно в том же возрасте или несколько раньше (в 55–60 лет). И будут сделаны достаточно напрашивающиеся выводы; надеюсь, а скорее — просто предполагаю…
После Каспарова, как и после Моцарта, останутся, уже остались, они созданы и общеизвестны, замечательные произведения, партии, наполненные (и исполненные) яркими, оригинальными, глубокими замыслами, яркими, неповторимыми. Но сам он должен быть — по мнению сальериански-надзирающего Фишера — как бы развенчан, как все-таки неподходящий, говоря попросту, пример для подражания. Не более и не менее… Он подает — и являет собою — заманчивый, прекрасный, благополучный (внешне куда более благополучный, благо-надежный, нежели в «случае Фишера», чуть ли не более последовательный, в борьбе за первенство мира, в частности) пример. И все же, с точки зрения суперпрофессионала, пекущегося о поднятии престижа шахмат в самом широком смысле слова, — это пример НЕ ТОТ. Подражать Каспарову, не в смысле того, как он вел себя в детстве (его приучали — он и приучался к действительно небезынтересной, вроде бы его именно, игре, он сжился с нею, достиг в ней всего, чего только можно достигнуть, да еще с первой попытки, триумфально, впрочем, все же не с одной, а как бы с полутора попыток (матч 1984-85 гг. не был выигран)), а в том смысле, что он — наученный чемпион (а не научивший-ся, не сделавший себя сам), наверное, считает Фишер, не стоит. Это — прекрасный по яркости, выразительности пример, но — не самый лучший. Не образцовый.
И Сальери, и Фишер как бы хотели (хотят) подмочить репутации своих «оппонентов» — и предметов своего восхищения, не сомневаюсь, — репутации, как ни странно, как ни удивительно как раз человеческие и… профессиональные. Правы ли они, однако?
Ну, как казалось бы можно хоть на секунду сомневаться в профессионализме самого Вольфганга-Амадея, имея на руках ТАКИЕ его произведения?!
Но, оказывается, высота конкретных достижений еще… ничего не значит или мало что значит — по сравнению с… силой, качеством примера, личного, тоже конкретно-персонального. «Наследника нам не оставит он». Может, и не оставит; а если вдруг оставит, то, несомненно, это будет не тот наследник.
Моцарту нельзя подражать. Это слишком уж ненадежно. Такие, как Моцарт, не сделавшие себя сами — плод слишком уж многочисленного, феерически-редкостного стечения наиблагоприятнейших обстоятельств. Такие люди могут и других, своих… ну, последователей, невольных подражателей, приучать словно бы надеяться на авось, на взрывы, внезапные приливы вдохновения, да еще регулярного, на творчество высокого уровня, высочайшего, божественного даже, но все-таки… как бы автоматическое, творчество по наитию, на действие разливанного моря интуитивности, заботливо воспитанной, правильнейше подготовленной, выпестованной, конечно, вместе с подопечным, но — опекунами, педагогами, воспитателями, наставниками… натаскивателями.
Казалось бы, ну, не все ли равно?! Пусть будет музыка, написанная с применением приемов, форм работ Сальери, пусть будет написанная «по Моцарту», пусть будет больше музыки, хорошей и разной, и — поставим на этом давно напрашивающуюся точку.
На этом может успокоиться кто угодно, только не профессионал, в пятый раз повторяю, человек — тщательнейше, ответственнейше озабоченный подъемом репутации, престижа СВОЕГО ДЕЛА.
Г.Каспаров как лицо поистине трагическое, как герой трагедии почти античной, виновен без вины. Он сам тут ни при чем: он не знал, не осознавал, что и почему с ним делают, при-влекая его к шахматам, приучая его к той области, которую он не выбирал и, что не менее существенно, она сама (!) не выбрала именно его.
