От которого отказывается — вот в какой форме? надо подумать; впрочем, это не столь уж и важно, не столь принципиально важно! — выздоровевший и прозревший Башмачкин. И вот они идут на барахолку — с новым шедевром: не пропадать же вещи!
Башмачкин возвращается к прежнему образу жизни — не потому что он такой уж бессребреник, не потому что не хотел бы тепло одеваться. Нет, он вынужден одеваться (как Фишер вынужден где-то жить, под какой-то крышей, вот он и живет — в гостинице); но — одеваться лучше… как-то по минимуму, а совсем просто выражаясь — одеваться скромно, крайне скромно, может быть, и предельно скромно.
И опять вспоминается Ботвинник, его замечание насчет того, что претендентам на мировое первенство желательно вести «несколько» даже «аскетический образ жизни». Потому что этого требуют ИНТЕРЕСЫ ДЕЛА. Потому что живя так, с такими-то вот «ампутированными» мечтами, профессионал уменьшает вероятность этих самых, постоянно тем не менее угрожающих (такова жизнь, такова практика), ошибок.
Спасский ну никак не мог вести со счетом 2:0 — после таких «коллизий» — да еще выиграть так начавшийся матч. Как Анатолий Евгеньевич ну никак не мог выиграть матч (тем более, что играл с гениальным шахматистом, рекордно-молодым претендентом), начавшийся со счета 4:0 после всего-навсего 9-ти первых партий (стартовых партий). А уж при счете 5:0, то есть когда прозвучал наипоследнейший звонок, — все; это сказка. переходящая в сверхсказку, так случилось вот, в самой что ни на есть реальной действительности, хотя такого не бывает, не может, не должно и, еще раз, — никак не может быть; это — нечто невероятное, а значит, надо кончать это дело, закрывать лавочку, разбегаться, да, да, бежать от такого партнера, с которым — вместе с которым — уже совершено нечто столь НЕСОВЕРШЕННОЕ, напрочь невероятное, значит — незакономерное до предела. Закономерно было бы прекратить этот беспредел, ибо иначе будет хуже, будет крайне нелепо, будет трагически-нелепо-плохо, и наказание обрушится на главного нарушителя, который обязан осознать немыслимость и еще раз невозможность обрушившихся на него благ.
Акакий Акакиевич уже потому шел навстречу своей гибели, как оказалось, физической даже, что он губил в себе профессионала, он поставил под угрозу безупречность своей работы. Не собственно даже уровень ее, но степень рвения, с каким она выполняется, степень тщательности, ответственности. Он ослабил истовость, прилежание в работе. Мысли о Другом вторглись в святая святых == рабочие мысли, мысли о работе.
Начала разрушаться внутренняя Цитадель. Но это не остановило несчастного НЕДОПРОФЕССИОНАЛА, оказывается…
Башмачкин погиб физически, «связавшись» с шинелью, возведя ее в ранг едва ли не сверхценности. Да еще и настроившись вернуть то, что безусловно и безвозвратно утрачено.
Карпов при счете 4:0, а затем, и особенно, при счете 5:0, задумал блестяще победить Каспарова, не заметив такого пустяка: это, в тех, сложившихся, условиях было невозможно. И он действительно не выиграл (не была присуждена победа) матч, прерванный при счете 5:3 в его пользу. И решил… непременнейше выиграть следующий, другой, уже лимитный, из 24-х партий, матч. как-то забыв (упустив из виду) очевидное: ведь Каспаров, четко сумевший его, Анатолия Евгеньевича, «подзавести» — своим поведением, в том числе в период закрывания матча и после — как раз обязан матч выигрывать, что он остается всего лишь претендентом; к тому же он очень многому научился в течение первых 48-ми партий.
Спасский упустил из виду, что качество и количество подготовки к Рейкъявику-72 уж слишком разнилось у него и Фишера, что пик его, Бориса Васильевича, успехов позади, если не далеко позади, что надо признать игровое превосходство Бобби, явленное в предматчевый период со всей рельефностью.
Но и Карпову, и Спасскому признать довольно очевидные вещи было неприятно, было бы… и непривычно. В то время как профессионал — для которого, как известно, высшим принципом является принцип безопасности — почти всегда готов перестраховаться и как-то попытаться сохранить, особенно в оценке своих шансов, осторожную трезвость.
«В то время как большинство шахматистов с трудом контролируют во время важных партий свои эмоции, сверхоптимистично оценивая свои шансы в атаке или сверхпессимистично в защите трудных позиций, Фишер УМУДРЯЕТСЯ КАКИМ-ТО ОБРАЗОМ ОСТАВАТЬСЯ НЕИЗМЕННО ОБЪЕКТИВНЫМ» (Роберт Бирн, цит. по кн. Э.Медниса «Как побеждали Бобби Фишера», М., «Прогресс», 1981, стр.23).
«Даже в самый разгар яростной схватки с Мигелем Найдорфом, в ходе атаки с жертвами — это было на Олимпиаде в Варне в 1962 году — тактические фейерверки ни на миг не отвлекали его внимания от
А может быть, шахматы в еще большей мере, нежели политика, — искусство возможного?
