– Сбавьте тон, Андреас. Это вам мой дружеский совет. И не заговаривайте мне зубы. Из-за вас может пострадать вся газета. До летних Игр в столице остается всего несколько месяцев, а нам и без того трудно выбивать официальные аккредитации. Вы хоть понимаете, в какое положение ставите всех нас?
– Позвольте, я же не малый ребенок…
– Нет, вы меня не поняли. Пока что именно я возглавляю газету. Именно я отчитываюсь перед властями и нередко лично перед Геббельсом. Думаете, это легкая задача?
– Ральф, я знаю, как много вы делаете…
– Не пытайтесь ко мне подольститься. Я обязан гарантировать министерству пропаганды, что каждая строчка каждого номера нашей газеты соответствует партийной линии, что в нашей работе нет недостатков. На кону мое имя, моя репутация, моя жизнь. Меня каждую неделю вызывают в министерство, где мне приходится отдуваться за чужие ошибки. Знаете, что я вам скажу? Я больше не потерплю ни малейшего промаха, ни от вас, ни от кого-либо из ваших коллег.
– Ральф, прошу вас…
– Прекратите меня перебивать. Я еще не закончил. То, о чем я намерен сказать, меня не касается, но я делаю это потому, что с уважением отношусь к вам и к вашей семье. Так вот: вы подумали о своей жене? О том, какое горе вы ей причиняете? Магдалена – достойнейшая женщина. Вам известно, как преданно она трудилась во время прошлогодней кампании
– Ральф, прошу вас, не впутывайте сюда мою семью…
– Я говорю вам это по-дружески, просто чтобы вы осознали всю серьезность ситуации.
– Повторяю вам, этот протокол – фальшивка!
– Хорошо, не будем обсуждать это по телефону. Все равно это ничего нам не даст. Сейчас наша задача – решить вопрос с министерством пропаганды. Разумеется, я не собираюсь рассказывать вашей жене о ваших ночных похождениях. Но и вы проявите добросовестность. Я высоко вас ценю и по-прежнему вам доверяю, но вы должны доказать мне, что я в вас не ошибся. Нам предстоит серьезный разговор. В вашем поведении, как бы это выразиться, есть вещи совершенно неприемлемые. До меня уже доходили всякие слухи… Завтра, когда будете в редакции, зайдете к моему секретарю, она назначит вам время. Поговорим подробнее при личной встрече. До свидания. Хайль Гитлер!
Андреасу хотелось возразить на реплику Ральфа о «ночных похождениях», но тот резко завершил разговор, не дав ему такой возможности. В трубке теперь раздавались короткие гудки.
Беседа оставила у Андреаса ощущение кошмара. Услышанное казалось ему чем-то нереальным, но он испугался. Кем на самом деле была Сюзанна Розенберг? Как он мог не почувствовать, что обнимает опасную шпионку? Раньше интуиция никогда его не обманывала… И что это за «слухи», на которые намекал Ральф? О чем он собирался с ним говорить при личной встрече?
Но еще больше, чем нелепые обвинения в заговорщичестве и шпионаже, Андреаса ошарашили откровения Ральфа о политической активности Магдалены. «Вам ведь известно…» – с явным одобрением рассуждал о ней тот. Так вот, ничего подобного! Андреас понятия не имел, чем занимается его жена. Он что-то такое слышал о целях и предназначении организации «Мать и дитя», действующей под эгидой НСДАП, как, впрочем, множество других групп, группок и подгрупп, образующих целые созвездия… Магдалена предпочла утаить от него свою тесную связь с этим движением. Какого черта ее потянуло к свежеиспеченным ханжам, которые с утра до ночи только и делают, что молятся на фюрера? Андреас на дух не выносил этих апостолов в юбках, проповедниц арийской чистоты, объединившихся на почве злобы на весь мир; они казались ему еще более фанатичными, чем мужчины. В Берлине он наталкивался на них на каждом шагу: они раздавали бедным бесплатный суп, устраивали благотворительные распродажи, толклись возле ворот заводов или около разного рода контор. Вроде бы они исполняли исключительно гуманитарную миссию, но никогда не забывали заодно подсунуть вам свою листовку – какой-нибудь отвратительно написанный и сочащийся ненавистью пасквиль против евреев, цыган, гомосексуалов, инвалидов… и, конечно, интеллигентов.
Теперь Андреас лучше понимал, почему несколько недель назад Магдалена устроила на тумбочке у них в прихожей настоящий мини-алтарь, посвященный живому божеству, правящему страной. На деревянной подставке стоял портрет Гитлера в окружении четырех оловянных подсвечников. Вся конструкция выглядела такой откровенной безвкусицей, что это казалось даже трогательным. Изумленный инициативой жены, Андреас не нашел ничего лучше, чем спрятать свое смущение за иронией.