Если она вступила в ассоциацию «Мать и дитя», не поставив в известность Андреаса – зачем? он все равно ничего не понял бы, – то не потому, что ее влекла политика, а потому, что ей хотелось помочь будущим одиноким матерям, вдовам или разведенным; ее мало волновало, почему эти женщины остались без мужа, главное, что они не жалели себя, чтобы выносить, родить и потом вырастить ребенка. Все остальное, все эти разговоры про революцию и перевооружение… Она с ними не спорила, но они навевали ей такую тоску… Она никак не могла взять в толк, почему мужчины – ее муж, отец, дяди, братья – так помешаны на политике. Нацизм, социализм, большевизм… Все эти «измы», с пулеметной скоростью слетавшие у них с языка, наводили на нее дремоту. Слушая их, она мечтала об одном: принять снотворное и забыться. Пусть уже нацисты раз и навсегда избавят нас от евреев, думала она, и пошлют их ко всем чертям; пусть уже солдаты рейха войдут наконец в Рейнскую область да там и останутся, только, ради всего святого, хватит уже об этом говорить!
Единственным политиком, будившим у нее теплые чувства, оставался фюрер. Он не походил на других – его завораживающий голос, его жертвенность, его ум, позволяющий провидеть будущее…
Немцы поддавались его обаянию, потому что он умел с ними разговаривать. Умел тронуть каждого. В нем было что-то необъяснимое, какая-то тайна. Он был не просто политик, но своего рода пророк. Великий патриарх. Магдалена сама не смогла бы объяснить, какие чувства будит в ней Адольф Гитлер, но, слушая его, она трепетала.
Проходя мимо мини-алтаря, устроенного в его честь в прихожей, она испытывала сильнейшее волнение. Нет, она не крестилась – до такого богохульства она не дошла, – но смотрела на портрет Гитлера с глубочайшим уважением и бесконечной признательностью. Почему бы им на радио вместо своих отвратительно нудных программ не передавать поочередно речи фюрера и красивые песни о любви? Она ведь только ради этого несколько лет назад настояла на покупке радиоприемника последней модели,
Магдалена с удовольствием потянулась в постели, выключила радио, которое не слушала, и принялась размышлять о своей жизни и своем браке. Она чувствовала, что тянуть больше нельзя – пора принять решение. Неудивительно, что ее семейная жизнь катится под откос: муж вечно в командировках, порой даже за границей, не пропускает ни одних крупных спортивных состязаний. Но даже когда он в Берлине, домой возвращается поздно, после ужина, и опять садится за работу, уединившись в смежном со спальней кабинете. Пишет, перечитывает, правит, звонит по телефону – и так час или два. Иногда вдруг срывается и мчится в редакцию – благо она недалеко, – чтобы сдать срочный материал, проследить, чтобы из него не вымарали что-нибудь важное или обсудить с секретарем редакции Филипом Шнабелем верстку или шрифт.
Магдалена не всегда страдала от отсутствия мужа. Поначалу ей вполне хватало новых ощущений от жизни в браке. Она и сама тогда работала лаборанткой в медицинском центре. Свою работу она обожала и воспринимала ее как награду за годы серьезной и усердной учебы. С гордостью говорила, что этот труд требует особой скрупулезности и совершенного владения основами биологии и химии. И не сомневалась, что достигнет на своем поприще выдающихся успехов. Иногда по вечерам, когда ей казалось, что Андреасу хватит терпения ее выслушать, она с удовольствием рассказывала ему, как прошел ее рабочий день, какие методы анализа они использовали, какое новое электрооборудование применили. Конечно, в глубине души она понимала, что подобные предметы не только не вызывали у него интереса – они были ему неприятны. Она говорила про мочу, кровь, костный мозг, стволовые клетки или грибок, а ему за этими словами слышалось: «болезнь», «инфекция», может, даже «смерть». К тому же Андреас, как и большинство мужчин, не выносил вида крови. Слегка склонный к ипохондрии, он предпочитал спорт, политику, литературу – все что угодно, кроме рассказов на темы гематологии или бактериологии.
Тем не менее каждый из них любил свою работу, и это помогало поддерживать согласие в семье. Единственное, чего им недоставало, это времени, чтобы побыть вдвоем, но в годы кризиса все немцы считали – возможно, не совсем справедливо – любую постоянную работу редкой удачей.
И все-таки Магдалена решила уволиться из лаборатории. В Рождество 1931 года, спустя примерно шесть месяцев после свадьбы, мать вызвала ее на откровенный разговор и в лоб спросила, ждет ли она ребенка. Она ответила, что нет… пока нет. Мария Бок удивилась: «Ты уверена, что с твоим мужем все в порядке?» Несмотря на их близкое родство, Магдалена сочла этот вопрос неуместным. Она покраснела и перевела разговор на другую тему.