Она подошла к ним, и они с Андреасом встретились взглядами. В один миг он прочитал в глазах этой незнакомки то же потрясение, что испытал и сам. То же желание. То же восхищенное изумление. Навскидку ей было лет двадцать пять, и она была обескураживающе красива. Брюнетка с длинными вьющимися волосами, очень светлыми голубыми глазами и чуть хрипловатым голосом, она излучала какой-то магнетизм. Ее непринужденность, ее кошачья походка, ее фигура в обтягивающем платье, намекающая на тайны ее тела, которые угадывались, несмотря на приглушенный свет, – все это показалось ему восхитительно эротичным.
От нее исходило ощущение чего-то темного и одновременно лучезарно-светлого. Точнее он не смог бы ее описать. Память Андреаса сохранила ее парадоксально противоречивый образ – яркий и при этом расплывчатый.
Он пригласил Сюзанну на танец. На площадке возле бара они станцевали две-три румбы. Андреас любил эту томную кубинскую музыку, как любил и саму румбу, дарящую возможность изображать обольщение без обязательного риска последствий: каждый из партнеров знает, что это всего лишь сложная игра по особым правилам. Хотя звучала музыка, они успели обменяться парой реплик, пока Сюзанну не похитил еще один ее поклонник. Мозг Андреаса был затуманен алкоголем, и он совершенно не помнил, о чем они говорили. Зато помнил, что между ними мгновенно возникло чувство полного взаимопонимания.
Около часу ночи оркестранты объявили последний танец –
Затем они вернулись к общей компании, решительно настроенной не покидать заведения. И Сюзанна вдруг без всякой музыки запела:
– «Я с головы до пят сотворена для любви!»
Эта откровенно провокативная песня из фильма Штернберга «Голубой ангел» вошла в моду благодаря Марлен Дитрих, которая играла в нем артистку кабаре Лолу-Лолу. Сюзанна начала на прекрасном немецком с едва заметным американским акцентом, а затем перешла на родной язык. Она пела, облокотившись на рояль, чистым и теплым голосом, на звуки которого потянулись все, кто был в зале, в их числе и Андреас. Он почувствовал в ней тот же колдовской и немного отстраненный шарм, каким обладала Марлен. Наверное, зрители, слушая, как она поет, вспоминали Лолу-Лолу, ее смелые наряды, ее вызывающие позы опытной соблазнительницы – и немолодого учителя, без памяти влюбившегося в нее.
О том, что было потом, у Андреаса остались лишь смутные воспоминания: они еще что-то пели, что-то пили… В два часа ночи швейцар вежливо, но твердо выставил их за дверь. Ночь выдалась холодная. Уставшие, пьяные, на пороге они распрощались, и каждый, подняв повыше воротник и закутав шею шарфом, двинулся к своему отелю. Андреас поискал глазами Сюзанну. Он хотел ее проводить, но она исчезла. Тогда он вернулся в гостиничный холл, надеясь, что она там. Но ее и след простыл.
Может, она жила в самом отеле?
Андреас в одиночку шагал к своей маленькой гостинице, расположенной в стороне от Партенкирхена. Обзор ниже по склону закрывали утопавшие под снежными шапками ели, придавая пейзажу смутно зловещий вид. После выпитого ноги плохо держали Андреаса. Он шел, спотыкаясь и поминутно оскальзываясь на обледенелой дороге, и с трудом вскарабкался на холм, ведущий к «Приюту путешественника». Но, несмотря ни на что, он чувствовал в глубине души зарождение новой силы.
Андреас сидел один в холле «Приюта». В камине тлели красноватые угли. Стрелки часов показывали половину четвертого, и те из гостей отеля, кто еще не покинул этот зимний курорт, пока катались на лыжах.
Погруженный в размышления, он не замечал, как бежит время.
Джон в своей записке спрашивал его, знает ли он, кто такой Кореб Элидский. Уж не принимает ли он его за любителя?
Своей репутацией выдающегося журналиста Андреас был обязан не только несомненному таланту, но и высокому профессионализму, подкрепленному неустанной работой. К Олимпийским играм он готовился два предыдущих года, проводя долгие часы в отделе документации и редакционной библиотеке. Читал энциклопедии, монографии и специализированные журналы, изучал историю возникновения спортивных дисциплин, делал конспекты и составил богатую картотеку. Приобретенные знания позволили ему увидеть развитие спорта в перспективе, проследив взлет олимпийского движения, уходящего корнями во времена царя Элиды Ифита, от самых истоков. Но почему Джона заинтересовала фигура Кореба, этого полулегендарного древнего грека из Элиды, победителя в беге на