И тут в коридоре послышались шаги. Уверенные, сильные. Как и ожидал Коган, в комнату вошел плечистый мужчина высокого роста с пышными буденновскими усами и пронзительными голубыми глазами. Стоило только посмотреть в глаза этому человеку, и сразу пропадало впечатление, что этот силач может свернуть в бараний рог любого, только слово неугодное скажи. Добродушный весельчак, работяга, который не умеет унывать, грустить и всегда находит выход из любого сложного положения, причем с улыбкой на губах.
— Вот, Селиваныч, — представил друга Буторин. — Это и есть мой напарник Борис!
— Егор, — добродушно прогудел мужчина, и ладонь Когана утонула в его лапище. — Замерз, наверное, давайте уж выпьем, а то водка греется. Когда еще я ее из сеней принес.
В первую очередь выпили, как и водится, «За победу!» Захрустели крепенькими огурцами, с наслаждением стали вгрызаться в душистое, с запахом чеснока, сало, заедая еще теплым ржаным хлебом. И сразу отошли дневные заботы на задний план, и сразу на душе стало теплее и радостнее. Усталость и напряжение отпустили, отошли деликатно в сторону.
— Отдохнете сегодня, отоспитесь, а то неизвестно, как завтра день сложится, — наливая по второй, заговорил Селиваныч. — Может, метель и улеглась совсем, а может, под утро снова разыграется. Декабрь, он такой. То оттепель и снова осенью пахнет, а то закружит, и уж кажется, что зима не первый месяц вьюжит и морозит и до января снег не растает.
— А давайте за наших баб, — неожиданно предложил Буторин. — За наших русских баб, на которых этот мир держится. Они тут в тылу за мужиков и пахали, и косили, и детей кормили, растили. А когда надо было, и окопы рыли.
— Ну что, — хрустя огурцом, продолжил он, — давайте теперь о делах. Мы тут с Селиванычем пообщались, а он человек в районе не последний: фронтовик, председатель сельсовета, а до этого за два года два колхоза поднял, причем одновременно! Башковитый мужик и все здесь знает. И всех!
— Ну, это ты, Виктор Алексеевич, перебарщиваешь маленько, — пробурчал мужчина, — но что воевал, это точно, и здесь всех знаю, и места эти мне с детства знакомы. Когда революция произошла, мне тринадцать лет было. Навидались всякого. А уж банд в округе в те времена было — ужас! Но мы, пацаны, ничего тогда не боялись. И сейчас подрастает у нас такое же беспокойное племя. Я к чему завел разговор-то. Вот Виктор Алексеевич мне сегодня задавал вопросы о парашютистах. Про то, как три недели назад они с самолета в наши леса прыгали. И не нашли никого. Как и положено, сразу в район сообщили, доложились, что собираем охотников своих, активистов. Оружие, какое есть, в основном охотничье, и в лес, значит. Старшими меня назначили и участкового, капитана Жилина. Я не к тому, что хвалюсь, но народ за мной идет, верит в меня!
— Селиваныч, не отвлекайся, — рассмеялся Коган. — Ты тут командир заслуженный, и народ тебя уважает. Это же и так понятно.
— Ну это да! — немного смутился мужчина. — Вроде как напросился на похвалы. Ну так вот! В лес нам сказали не соваться, а перекрыть все дороги и проверять все машины — кто едет, куда и зачем. Чего или кого везет. Повязки красные мы смастерили для солидности — все как положено. Да только, видишь ли, никого не поймали. Как сквозь землю провалились диверсанты немецкие. Вроде и красноармейцы прибыли вовремя, два раза вдоль и поперек леса наши прочесали, парашюты нашли, а диверсанты как в воду канули.
— И что же, — покачал Коган головой, — все машины проверили, которые по дорогам в этом районе проезжали, и никаких даже подозрений не возникло? Все с документами были?
— Ты слушай, слушай, — тихо засмеялся Буторин, наливая еще водки в стаканы.
— Так вот пацаны вперед нас сунулись в лес, хотя про строгий приказ из района знали: в лес — ни ногой.
— Неужели они видели диверсантов? — оживился Коган, чувствуя, что от выпитой водки внутри растекается блаженное тепло.
— А? Диверсантов? Да нет, не видели! Пытались, конечно, но не успели сунуться в лес. Они на двух санях поехали к скирдам. Сено, значит, привезти домой для скота.
