Таким образом, осмысление неосмысленного приводит к математическому способу управления эволюцией мира и человека. Вокруг этих двух базовых настроев — осмысленного и неосмысленного, между которыми лежит весь мир и весь человек — создается напряжение, которое лишь усиливает решимость жрецов уйти от собственного внутреннего разлада через дальнейшие и всё более изощренные жертвы Цифровому Левиафану. Это придает разладу еще большую остроту, и чтобы замести его под ковер, жрецы вообще перестают даже друг с другом говорить о сути. В них растет опасение проговориться и быть принятыми за отщепенцев, подлежащих уничтожению. Разлад тем временем всё усиливается, но одновременно и всё сильнее замалчивается через механизмы гипернормализации. Наука пожирает собственную критичность, все больше напоминая алхимию, но даже алхимия вскоре будет отброшена в пользу полного подчинения самому примитивному и бессмысленному ритуалу, разработанному жрецами для машины.
Так наука тоже становится частью процесса обессмысливания, соскальзывая из чуткого сна «Системы 2» в управляемое наркотиками состояние «возлезнания» «Системы 1». Жрецы боятся это признать, но она и сама напоминает полузадушенного Цифровым Левиафаном человека.
Обессмыслив науку, можно установить над ней полный контроль. Однако, окончательно потеряв фокус, она утратит свою магическую силу и, соответственно, власть над человеком. Это напоминает квантовый эффект: в тот момент когда наука покажет свое абсолютное предвидение и обнулит так называемую «свободную энергию» людей, превратив их в окончательные машины, — она сама перестанет существовать.
Так осмысление и обессмысливание, наложившись друг на друга в состоянии предельной синхронности, обнулят все фьючерсы и все предвидения технократов, а вместе с этим и их самих.
Тогда человек потихоньку сможет стряхнуть с себя морок — конечно, при этом дорушив остатки самоуничтожившейся системы. Этот момент, собственно, и явится точкой сингулярности — но не той технологической сингулярности из бестселлеров Курцвейла, в которой машина-суперинтеллект окончательно и бесповоротно превосходит человека, а тот, когда самоубийственная саморегуляция человека разрушит и его, и подвластную ему Вселенную, вместе с той самой машиной-суперинтеллектом, и вместе со всеми заклинаниями типа теории свободной энергии, которые в этот момент утратят свою магическую силу
Цифровой Левиафан, возможно, несколько позже просчитает и такой исход, но не сможет ничего изменить в своем поведении, ибо рычаг, позволяющий возможность такого изменения будет находиться за пределами самой этой системы.
Но конец Цифрового Левиафана находится от нас на некотором расстоянии, пока же уничтожение субъектности человека, а вместе с ней и рациональности, продолжается.
Для уничтожения «человека алертного» была создана целая экономика — экономика отвлечения. Алертный человек — тот самый, который был когда-то охотником и реагировал на каждый шорох, превратился в покупателя готовых продуктов, которому не нужно быть настороже. Даже animale rationale, то есть рациональным животным, его уже не назовешь, потому что рациональность — это производство понятий. Даже о своем выживании он уже может не думать — потому что двигаясь от одного впечатления к другому под воздействием дофамина и разного рода наркотиков, он перестал жить.
Распад и уничтожение субъектности уже нормализовано в обществе. Показателен нашумевший в России случай Михаила Ефремова, известного артиста, который 8 июня 2020 года на Садовом кольце в Москве выехал на встречную полосу и столкнулся с небольшим грузовиком, в результате чего погиб его водитель Сергей Захаров. Ефремов ехал на большой скорости, находясь под воздействием алкоголя и наркотиков, поэтому общественное мнение обратилось против артиста, и вначале тот сделал несколько публичных заявлений, выражая раскаяние. Однако позже стало ясно, что семья погибшего не принимает это представление за чистую монету, и актеру светит 12 лет тюрьмы. Тогда Ефремов «забрал обратно» свое раскаяние и заявил в суде, что был пьян и ничего не помнит, а потому виновным в происшедшем себя не считает. Он то под запись каялся в содеянном, то говорил, что не виноват, и каждый раз был достаточно убедителен.
