Произошло отчуждение человека от самого себя — ибо эксплуатируется не только тело, но и душа, вернее, когнитивная часть человека, ибо ни в какую душу его хозяева не верят. Таким образом, можно сказать, что потребительское закабаление человека было только началом. Левиафан сначала залез в душу человека, предоставив ему бесплатный доступ к общению, которого его лишила технократическая цивилизация, и к синтетическим развлечениям. Затем, шаг за шагом, участки его души стали огораживаться и управляться через систему импульсов и воздействий. Кнут и пряник работал и раньше, но одно дело аналоговое регулирование, от которого можно укрыться, и совсем другое — цифровое. В условиях, когда весь мир становится цифровым, никому от взгляда Левиафана не скрыться. Более того, вы сами становитесь частью Левиафана, частью цифрового роя.
В Средние Века крестьянин не мыслил себя вне своей крестьянской общины, монах — вне монастыря, а благородный человек — вне своего благородного сословия. Принадлежность к коллективу была порой обременительна, хотя вряд ли чувствовалась как таковая. Крестьянин был обязан работать в поле, но он чувствовал это положение совершенно естественным. Его идеал счастья было — получить много земли и без помех ее обрабатывать. Точно так же вассал должен был служить своему сюзерену, и в порядке вещей было отдать за него жизнь. Главное, что люди получали взамен — это ощущение нормальности происходящего, ощущение устоявшегося, Богом данного порядка вещей. Так можно было строить планы вплоть до Страшного Суда — да люди их так и строили. Любое сомнение в нормальности, в устоях бытия рождало смуту и потрясения. Потрясения не природы, а человека — ибо человека начинало чуть ли не в буквальном смысле трясти, и он как правило шёл воевать.
В Новое Время человек попытался забрался на вершину, но на самом крутом подъеме он осознал, что карабкается наверх без страховки. И потерял уверенность, и ничем не может заполнить образовавшуюся пустоту. Отсюда, из этой пустоты, и возник Цифровой Левиафан, который заботливо, шаг за шагом, возвращает людям ощущение стабильности и нормальности — через принадлежность к рою. Если рой указывает носить маску, вы без вопросов просто носите маску. Если вам говорят пойти привиться — вы пойдете и привьетесь. Скажут смеяться над конспирологами, которые ищут чей-то злой умысел в чипизации — вы будете над ними смеяться вместе со всем роем, как смеялись крестьяне над ведьмами, закидывая их камнями. Смеялись — но боялись, как боялись любого мнения, отличного от принятого мнения, мнения роя. Боялись — но смеялись, ибо сознавали, что нормальность происходящего создает защиту, уверенность, дает возможность жить дальше. От конспирологов, как в прошлом от ведьм, удастся избавиться, и наступит момент, когда никто не будет подвергать сомнению мудрость роя. Это будет тот самый момент, когда придет пора чипироваться. И вы уже не можете не выполнять указаний Левиафана, ведь он станет неотъемлемой частью цепи, которая обусловливает ваше поведение.
Вы не ослушаетесь Левиафана, ибо Левиафан — это вы.
Только на исходе Нового времени субъектность человека, ощущение каждым человеком себя как независимой личности, «всерьез стала относиться к подлиннейшим — еще неисчерпанным сущностным последствиям» эпохи — по выражению Хайдеггера. И дело не в том, что до той эпохи не было понятия «себя» — искусство, которому 30, а то и 50 тысяч лет, доказывает, что было. Человек «был», и даже сознавал свою автономию, независимость от других, от коллектива — но именно тогда, перед Первой мировой войной, самоосознание человека стало влиять на всю цивилизацию, и на весь окружающий мир.
Возможно, это и испугало технократов, мечтающих сегодня стать новой кастой, и вполне успешно реализующих свою мечту. Всеобщее распространение самосознания сделало бы для них невозможным контроль над обществом, которого они добиваются
Сегодня, во время четвертой промышленной революции по Швабу, или в Новое Время-2, человечество, кажется, подошло к логическому пределу субъектности. Субъектность еще никогда не была так артикулируема. Частные острова, частные армии, частные состояния, превышающие бюджеты не самых маленьких государств — наконец, пора говорить уже и о частных мирах. «Будущее — частное», уверенно заявил Марк Цукерберг в 2019 году, имея в виду не только предстоящее в году 2020 исчезновение общественного, от публичного пространства до общественного блага. Частному и государственному предстояло объединиться, чтобы сокрушить общественное — не затем ли, чтобы построить на его месте постмодернистское подражание, общество-штрих? И потом, под прикрытием этого общества-симулякра создать рой, что позволит отбросить скорлупу общественного навсегда?
