Под дверью комнаты камеристки Луиз и Леа, испуганные, в синих платьях, с бантами в волосах, ожидали указаний. Я спросил, как Элиот. Леа ответила, что он пришел в себя, но потом снова провалился в беспокойный сон. У него обнаружилось много мелких порезов на голове, руках и шее и ушиб спины.
– Но в целом ничего серьезного, – послышалось из-за приоткрытой двери.
– За исключением осколка, который чуть не пробил ему череп, – прогремел суровый ответ Ричмонда-старшего.
– Порез неглубокий, мсье.
– Да что вы? Нам несказанно повезло.
Мы с камеристками переглянулись – они сочувственно опустили глаза. Из-за двери донеслось глухое и угрожающее:
– Имейте в виду, мсье Пьер, если вы сейчас намеренно приуменьшаете серьезность состояния моего сына, ответственность будет на вас. Думаю, не стоит лишний раз напоминать, что моих связей хватит, чтобы навсегда завершить вашу медицинскую карьеру.
Артур Ричмонд был в своем репертуаре.
Я вернулся в зал и присел у рояля. Огоньки гирлянды возродили в памяти украшенные лампочками входные колонны павильона. Я вспомнил также, что в дверях мне встретился широкоплечий мужчина с раскрытым черным зонтом. «На кой черт ему зонт?» – подумал я. И вдруг узнал этого человека. Это ведь он в Восьмом штабе жандармерии сказал тогда Валентину по-русски: «У вас спина черная».
– Где ты был? – прогремел над ухом голос Артура Ричмонда.
Я вскочил.
– Почему ты цел? – требовательно спросил он. Хотя мне подумалось, что он имел в виду: «Почему ты цел, а мой сын ранен?» Рука привычно потянулась к затылку.
– Простите, мсье Ричмонд, я пришел позже.
Судя по наморщенному лбу и неподвижному взгляду, ответ его разочаровал.
– Не советую мне лгать. Охрана говорит, что Элиот был не один.
– Он и не был один. С ним была Софи. Сам я опоздал. Простите.
– Какая еще Софи? – нахмурился Ричмонд.
Я застыл. Кажется, при отце Элиота не следовало упоминать Софи. Женщина на корабле – к беде, и все такое.
Артур Ричмонд велел мне ехать домой, поскольку толку от меня не было. И я уже собирался уходить, но столкнулся внизу с Люкой, старшим поваром. На кухне Ричмондов меня любили – возможно, потому, что ел я больше всех и с огромным аппетитом. Люка придержал меня за локоть и пригласил угоститься новым сортом китайского чая с горячими блинчиками по русскому рецепту. Как тут можно было устоять?
Расписанная синим по белому, кухня была обставлена светлой деревянной мебелью. Стеклянные серванты хранили ценный фарфор и хрусталь, массивные шкафы – разнообразную утварь. Люка и кухарки засыпали меня вопросами, смеясь моим нелепым ответам. Все они были с юга, и их выговор мне был совершенно непонятен. Кажется, Софи все же бессовестно льстила мне, когда хвалила мой французский.
Мне подали чайную пару из полупрозрачного лилового фарфора. В чашке плескался крепко заваренный чай, а на блюдце были уложены тоненькие блинчики, политые малиновым сиропом. В дальнем конце длинного стола, за который меня усадили, исходили паром несколько свежих багетов. Люка указал на них с улыбкой: «Мсье Элиот велел испечь и отправить некой даме». Кажется, я знал, какой именно.
Перекусив и удовлетворив любопытство кухарок по поводу взрыва на форуме и здоровья Элиота, я все же собрался уходить и в холле столкнулся с Келси. Весь взъерошенный, он влетел в дом, на ходу сбрасывая пальто. Золотые броши, цепочки и перстни звенели, когда он помчался вверх по лестнице. Когда перезвон затих, послышались глухой бас Ричмонда и извиняющийся баритон Келси.
Только на улице я вспомнил, что карету отдал Софи. Поморщился от мысли, что придется идти пешком: после пережитого на форуме даже безопасный и респектабельный шестнадцатый округ наводил тревогу, а неподвижное смуглое лицо незнакомца с зонтом мерещилось в каждом прохожем. К счастью, было недалеко.
Наутро, первого марта, я поднялся, как только горничная Анни заглянула в комнату. Нежась в прохладе простыней, я потянулся и нащупал очки. Довольно опаздывать. По окнам бил зимний ливень, поэтому я велел подготовить экипаж и подавать завтрак, а когда вышел, кучер Анатоль уже ждал меня под навесом.
К особняку Элиота я прибыл
Во вращающихся дверях мы столкнулись плечами и чуть не застопорили этот новомодный механизм. Пожилой камердинер Жак высвободил нас и обратился ко мне с просьбой больше так не баловаться.
– Почему это ты мне выговариваешь? – сердито буркнул я. – Нас там было двое.
Келси обернулся.
– То есть я виноват? – Враждебность в его голосе была неожиданной.
– Но ведь мы вместе зашли! И вообще, я не тебе, а Жаку. – Я кивнул на камердинера. – В этом доме ко мне вечно относятся с предубеждением!
Келси закатил глаза.
