Он кивнул. Не понимая, хочу ли вникать в их проблемы, я молча присел рядом и открыл сумку. Леша выпрыгнул и тут же устроился у Найджела на коленях, что заставило его улыбнуться, пусть мыслями он был не здесь.
Мы поужинали, а после Найджел прилег на диване в гостиной. Я же перешел в спальню – разобрать корреспонденцию. Почти все письма были с российскими марками, и я невольно радовался, что вскоре увижу родные места.
Первое же письмо удивило: писал Андрей Мельничевский, бывший сокурсник. Мы не были друзьями, и не оттого, что он плохо успевал, – просто мне была неприятна его меркантильность, склонность искать в любом общении выгоду для себя. Письмо он написал большое, складное, на четыре листа убористым красивым почерком, но к середине мои подозрения все же подтвердились: Андрей просил меня достать по выгодной цене гарнитур украшений Cartier для его невесты. «Я непременно возмещу тебе затраты при встрече», – сладко врали каллиграфически выведенные строчки. Не в первый раз.
– Ну нет, Андрей, давай-ка сам постарайся для невесты, – усмехнулся я, точно он мог меня слышать.
А потом прищурился. На следующей странице шло интересное: «…у нас тут только и разговоров, что о неком Алекси Леванте. Ходят слухи, что он сбежал сюда из Парижа и что-то разнюхивает в КИМО. Институту пришлось выставить усиленную охрану».
Остаток письма я проглядел по диагонали, потом отбросил его и в весьма поганом настроении отправился в постель, прихватив с собой Лешу. Он забарахтался в перинах, но быстро вынырнул, тараща глупые желтые глаза. Я погладил его и пробормотал:
– Ох, Леш, кажется, в Москве нам с тобой будет весело.
Статья Софи оказалась более резонансной, чем я предполагал. В отличие от Элиота, я не делал ставку на переубеждение масс или манипулирование общественным мнением. Самое важное было – вытащить Валентина и приструнить тех, кто его оклеветал. Однако, помимо этого, нам удалось развлечь элитарного читателя.
Влиятельные люди Парижа возмущались: «Как авторитетная L’Aurore могла опубликовать на первой полосе истеричный бред молодой женщины?» Хозяйки салонов поддакивали: «Да еще и никому не известной?» Коллеги Валентина недоумевали, почему именно Софи, а не им доверили такую ответственную задачу – они ведь могли написать намного больше и лучше! Важные государственные лица требовали доказательств, сведений, имен – по их мнению, написанное Софи могло попросту быть выдумкой.
Тем не менее собратья по перу оценили материал высоко. В разных изданиях под заголовком «L’homme à la mer» выходили статьи о разного рода жандармском произволе за последние годы. Были обнародованы возмутительные дела, которые в свое время почему-то даже не стали рассматривать. Люди стали по-настоящему замечать то, что их в обществе смущает.
Что до самой Софи, она не могла поверить в происходящее. Удивленно смотрела из кареты Элиота, как прохожие на улицах бурно обсуждают ее детище, а когда газета L’Ermitage запросила в редакции L’Aurore почтовый адрес Софи, она и вовсе обомлела. Валентину пришлось окликнуть ее:
– Софи, вы с нами? Я могу дать ваш адрес?
– Конечно! – выпалила она, а потом проговорила задумчиво: – А чего они хотят?
Вал усмехнулся.
– Обычно спрашивают в другой последовательности.
– Я просто очень удивлена и рада, – смутилась Софи.
– Вероятно, сначала они хотят с вами побеседовать, познакомиться. Окончательная их цель, должно быть, – сделать вас постоянным автором.
В трубке отдаленно звучал голос Софи: «Это ты посодействовал?» И искреннее восклицание Элиота: «Нет, это не я, клянусь! А что, ты бы хотела?» – «Нет, нет, я рада, что они сами». Положив трубку, Валентин звонко рассмеялся.
– Беру свои слова обратно, – ответил он на мой вопросительный взгляд.
– Какие?
– Она не злая суфражистка, она добрая суфражистка.
Я усмехнулся:
– Ты прав. Но кстати, вот чего не понимаю: как она собирается уживаться с Элиотом? Он ведь хочет брак, семью, детей.
– Но ведь и она этого хочет. – Вал пожал плечами и сел на диван рядом со мной.
– Разве суфражистки этого хотят? – изумился я.
– Конечно.
– Я думаю, ты не понимаешь их.
Вал набрал в легкие воздуха:
– А я думаю, что понимаю. Я с ними беседовал. И знаешь, что я понял? Их рвение к самостоятельности на самом деле исходит из желания помощи. Они хотят делать все сами не потому, что им это нравится, а потому, что устали надеяться на мужчин. Потому что видели, и не раз, что мужчины и не думают помогать. Однако под мужчинами они зачастую имеют в виду самых беспомощных, бесполезных и безмозглых представителей нашего рода, забывая, что есть и другие. У этих женщин сердце кровью обливается, когда они видят, как помогают таким же, как они. И еще сильнее – когда тем, кто хуже их. – Он сочувственно свел брови к переносице. – И это грустно.
– То есть ты думаешь, что Софи на самом деле всегда хотела такого мужчину, как Элиот?
Валентин рассмеялся:
– А какая женщина не хотела бы такого, как Элиот? Он стройный, умный, добрый, красивый и богатый. Обычно это пятеро разных мужчин.
– Ну, не преувеличивай, – отмахнулся я.
