Помнится, Софи, описывая в статье эту часть его биографии, недоуменно воскликнула: «Да наоборот ведь, они бы ему помогли, вытащили бы, с кем-то договорились!» Она рассуждала так, потому что сама никогда не притрагивалась к этой роскоши. Не представляла, как завидовали бесконечным замкам, салонам и квартирам родителей Вала их родственники во Франции и в России. Не видела, с какими жадными глазами они ожидали обнародования завещания, как ликовали, когда им отходил солидный куш. Не знала, что первые годы после смерти родителей Валентин скитался из семьи в семью, пока благодаря хлопотам деда Найджела не получил дом под Версалем: только тогда он вдруг приобрел в лице теть и дядь «любящих опекунов». Благо еще ребенком Вал научился распознавать запах гнили под приторным ароматом лести.
«Я не хочу играть в это лицемерие, не хочу разбираться, кому я нужен по-настоящему, искренне, а кому – для достижения тех или иных алчных целей. Я просто хочу, чтобы все меня забыли, как забыли тогда. Пусть думают, что я давно за бортом, на дне, мертв. Лишь бы не совались ко мне», – повторял Валентин еще совсем юным. В университете, в редакциях его первое время спрашивали, не сын ли он депутата Гранта или министра Сирина, но он сухо отвечал: «Однофамилец». На международных форумах Лиги Компаса не садился ни за стол Грантов, ни за более обширный стол Сиринов, а сидел со мной или с Освальдом как гость. Чрезмерная роскошь, которая сопровождала его фамилии, только усложняла ему и без того нелегкую жизнь.
Единственный вопрос, который Валентин задал сам, вызвал у де Талейрана неловкое молчание и удивление. Сидя напротив и глядя в стол, Вал равнодушно спросил:
– А почему вы не присылаете цветы на могилу родителей?
– Ах, непременно присылаем. Бывает, конечно, что вылетает из памяти.
– С тысяча восемьсот восьмидесятого года вылетает, я так полагаю? – улыбнулся Валентин.
– Нет, ну что вы, – стушевался де Талейран. – Мы ведь присылали цветы. Не каждый год, конечно, признаюсь, но все равно стараемся.
– Да? И какие?
– Разве теперь вспомнить… Кажется, гладиолусы.
– Любопытный выбор. Особенно учитывая, что папа любил только белые лилии. – Валентин поднял брови и в упор посмотрел на де Талейрана.
Тот вежливо улыбнулся и переглянулся со мной. Его до этого приличное, скромное лицо исказила гримаса раздражения: оно покраснело, проступили скрытые морщины, на скулах вздулись желваки.
– Валентин. Я соболезную вашей потере, однако это ведь
Брови Валентина возмущенно сошлись к переносице.
– Это не мелочи, – глухо произнес он.
– Извините, конечно, не мелочи. Это просто… Я понимаю вас. – Де Талейран торопливо прижал руку к сердцу. – И ваш гнев я тоже понимаю. Ваш отец оставил нам больше, чем вам, – это не может не злить. Однако такое решение было принято, вероятно, только из-за вашего возраста. Позже вы все-таки что-то да получили. Вернее, вам передал де Голль… Не совсем честным способом, уж не знаю, почему он так бился за то, чтобы дать вам… Но, естественно, у меня никаких претензий!.. Теперь вам, наверное, хотелось бы что-то больше, лучше, но…
– Нет, мне бы хотелось только, чтобы они были живы, – перебил Валентин.
Молчание, повисшее после этого, убило диалог. Валентин переглянулся со мной, а потом посмотрел на мои часы и холодно улыбнулся де Талейрану. Тот пробормотал еле слышное «мне бы тоже хотелось» и в тишине допил чай.
Он еще раз заверил, что доведет до конца разбирательство с жандармерией. Вал только кивнул, не сводя глаз с журнального столика перед собой. Талейран двинулся к выходу, и Валентин встал проводить – но только потому, что я поднял его едва ли не насильно.
– Не хочу покидать вас на такой неловкой ноте, поэтому подчеркну: вы, как родственник, можете попросить о любой услуге – в сфере образования, здравоохранения, безопасности. Также, если этот вопрос для вас все еще такой острый… Мы бы могли подумать, какие дома и земли отдать вам. Мы родня и можем договориться, как разделить это наследство… – тихо проговорил де Талейран, впившись глазами в лицо племянника, и протянул руку.
Вал слабо пожал ее и улыбнулся:
– Благодарю, мсье де Талейран. Память – это единственное мое наследство. Мне больше ничего не нужно.
Он развернулся и ушел, не дождавшись, пока де Талейран покинет прихожую. Проводив гостя, я уже собирался высказать Валу свое недовольство его поведением – но, войдя в спальню, увидел его сидящим на кровати, спиной к двери. Плечи его вздрагивали. Правой рукой, манжетой белой рубашки, он утирал слезы, катящиеся по щекам, а в левой сжимал фотографию, которая обычно стояла у него на прикроватной тумбе в рамке. С фотографии смотрела счастливая молодая пара и улыбающийся ребенок в матроске. Снимок был сделан в день рождения Вала – последний, который он встретил не сиротой.
Я молча прикрыл дверь.
