Он молча взялся за ложку, но я видел, как его глаза то и дело вспыхивают какими-то идеями. Прежде чем уйти в комнату, он вновь спросил меня, откуда я знаю Левандовского. Вопрос на мгновение оглушил меня. Мгновение это будто длилось вечно, и тело немело, точно я тонул. Из меня вышло еле живое: «Прости, я не могу тебе сказать. Та ситуация меня очень…»
Валентин не дал мне закончить. Похлопал по плечу со словами: «Ты не обязан мне рассказывать» – и ушел в свою комнату писать.
Хотя с Валентина сняли все обвинения, Оллред и Великая Ложа настоятельно рекомендовали ему залечь на дно и следующие пару месяцев покидать квартиру лишь в исключительном случае. В таком режиме Вал смог прожить три дня.
За эти три дня он перемыл полы, протер хрусталь на канделябрах, почистил мебель, перебрал шкаф, ящики, стол. На подоконнике большого окна в зале появились растения в горшочках. Затем Вал попросил поваренную книгу, список продуктов. В промежутках между этой лихорадочной деятельностью он читал, писал, спал, а иногда стоял посреди комнаты, тяжело вздыхая. На третий день я пришел к нему после закрытия бутика и застал его лежащим на полу между журнальным столом и диваном: руки безвольно лежали вдоль тела, а опустошенный безнадежный взгляд был устремлен в потолок.
– Господи, ты меня пугаешь. Что произошло?
– Я так больше не могу, – глухо проговорил Вал.
– Что стряслось?
– Я хочу гулять с вами по городу. Хочу брать интервью. Писать репортажи с места событий. Хочу в салон. В библиотеку.
– Ух, сколько прыти – а раньше тебе было тяжело из дома выйти. Всего-то надо было тебя тут закрыть. Но нет. Не положено, – с усмешкой повторил я слова жандарма за дверью.
– Келси, это отвратительно, я умираю со скуки. Будь у меня хоть дом, как Шамбор у Элиота, но тут же просто можно сойти с ума. Здесь совершенно нечего делать. Я уже прочитал три романа, а перечитал – шесть. И писал. И стирал. И штопал. Даже ножки у кровати подкрутил.
– Тебе нужно какое-то развлечение?
– Мне нужно писать для L’Aurore! Почему я не могу писать из дома? Почему они не могут принести мне тему и унести готовый материал?
Он перевел взгляд с потолка на меня и рывком поднялся. Чуть не рухнул от головокружения, но я ловко успел поймать его за локоть.
– Я поговорю с главным редактором. А еще я хотел предупредить тебя о госте.
Глаза Вала блеснули.
– Что за гость?
– Твой двоюродный дядя. Советник Валери де Талейран. Он придет сюда завтра вместе со мной. Сейчас он оценивает правомерность действий жандармов. Не знаю, кажется, хочет извиниться перед тобой или что-то в этом роде.
Валентин поднял брови.
– Извиниться? Запоздал он с извинениями.
– Примешь его?
– Нет. Пусть отправляется туда, откуда вдруг вылез спустя двадцать лет.
– Вал.
– Так ему и передай.
– Вал, этот человек, возможно, посадит всех тех, кто решил, что может так поступать с тобой. Давай ты примешь этого человека,
Валентин на секунду уставился на меня, потом закатил глаза и ответил на рукопожатие, что-то бурча под нос.
– Не слышу? – Я приставил ладонь к уху.
– Идет! – буркнул Валентин чуть громче. – Боже.
С де Талейраном мы встретились в моем бутике и только после этого двинулись к Валентину. Хотя он был осведомлен об освобождении Вала, предложение поехать на квартиру так его удивило, что я даже на секунду задумался: а точно ли он ведет это дело? Оказалось, он полагал, что ехать придется в дом в Версале.
Де Талейран не выглядел злым и алчным человеком: статный, стройный, с короткой стрижкой и закрученными усами, он был одет в обычный государственный мундир, скромно украшенный парочкой медалей. В разговоре держался деловито, тихо, иногда смеялся и даже шутил. В квартире сразу отметил чистоту и аккуратность, хоть и сказал, что «с таким духовным наследием, как у Валентина, жить в такой каморке просто непростительно».
Валентин его встретил сдержанно. Даже слишком. Сам он вопросов не задавал, отвечал односложно, предложил гостю только чай. Талейран не раз спрашивал его, всё ли в порядке, на что Вал просто кивал. Должно быть, где-то внутри себя гость отмечал такое поведение как неуважительное, но внешне этого, конечно, не показывал.
Де Талейрана, как, должно быть, и любого статусного обеспеченного человека, озадачивал тот факт, что Валентин нигде и никогда не упоминает свое родство с графами и герцогами по отцовской линии, с императорским двором – по материнской. Именно поэтому он и пришел сначала ко мне с этим вопросом. Но я-то знал, что Валентин, так рано оказавшийся один против всего мира, попросту не хотел этим родством осложнять себе жизнь.
