– Сергей Петрович, здравствуйте. Вы уже в курсе того, что случилось с Борисом Гришиным? Мы не знаем, что и думать, – чередуя каждое слово со вздохом, призналась Алина.
– А вот думать на эту тему я вам решительно запрещаю, – маска благодушия мгновенно слетела с лица Воронкова. Как волк, который прикрылся овечьей шкурой, рано или поздно оголяет клыки, так и майор, пренебрегая правилами хорошего тона, до неприличия повысил на нас голос. – Ну сколько можно?! Совесть у вас есть? Опять за старое. Вот точно посажу, и не на пятнадцать суток, а на год или три. А еще лучше – на пять.
– А расстрелять не хотите? – с вызовом спросила Алина, заметив, что вокруг нас уже собирается толпа. Могу себе представить, что о нас подумали люди. – Что вы себе позволяете?! Думаете, если полиция, то все можете? Честных людей сажать за решетку? – заорала она, впрягая все свои голосовые связки. – Только попробуйте! Не все же судьи куплены? Я верю в честных людей, поскольку сама честная! – для убедительности она заколотила себя в грудь.
Нас окружило людское кольцо. Стоит ли говорить, что симпатии собравшихся зевак были на нашей стороне, а не на стороне майора. Алина истошно визжала, взывая к совести Воронкова. Из ее крика можно было понять, что он – мент поганый – хочет на нее повесить всех «глухарей», скопившихся в городском управлении полиции за год.
Она ему рта не дала открыть:
– Засадить мечтаете? Не выйдет! Знаю ваши методы. Из ваших казематов не люди выходят, а инвалиды, уроды с перебитыми носами и отбитыми почками.
Со стороны доносились выкрики:
– Правду женщина говорит. К ним только попади, в ментовку!
– Их самих надо туда, да не в отдельный лагерь, а с теми, кого сами на зону отправили.
Воронков молчал, ждал, когда у Алины кончится запал. Кольцо сужалось. Выкрики становились громче:
– На рею его! К параше приковать!
Ситуация выходила из-под контроля. Мне вдруг стало страшно. Алина явно переборщила. А если толпа кинется на Воронкова? К счастью, Сергей Петрович сегодня был в форме. Скорей всего, что именно полицейские погоны Воронкова остановили особо смелых от попытки разобраться по-мужски. Да еще в метрах десяти стоял автомобиль с надписью на боку «Полиция», где находились два работника полиции – этот факт также сдерживал толпу.
Наконец Алина стихла. Воронков внимательно на нее посмотрел и совершенно спокойно спросил:
– Что с вами? Что случилось? Вам плохо?
Такой реакции она не ожидала и повторила попытку сыграть ва-банк.
– Вот только не надо на меня орать! – сорвавшимся голосом просипела она.
– Да я и не ору на вас, – с опаской поглядывая на мою подругу, сказал майор. Похоже, Алина надорвала голос, но он знал, что ему обольщаться не стоит: если она захочет, у нее найдется масса рупоров. Вон сколько собралось.
Разумеется, Воронков не боялся толпы: ему приходилось бывать и не в таких переделках. Пули свистели над головой, перед ним размахивали бандитским ножом, бывало и в рукопашную приходилось вступать. Так неужели он с этими людьми не справится? Если что, ребята, что сидят в полицейском автомобиле, помогут: водитель Петр Васильевич и напарник Леша Кузнецов. Стоит ему свиснуть – они тут как тут.
– Товарищи, расходитесь, – призвал толпу к спокойствию Воронков, приподняв над головой открытую ладонь и изобразив на лице доброжелательность к собравшимся. – Все в порядке. Никто никого в камеру заключать не будет. – Толпа недоверчиво загудела. Пришлось Сергею Петровичу пояснить: – Это моя давняя знакомая, можно сказать, подруга, артистка драматического театра. Готовится к роли в спектакле «Тюремный водевиль».
Алина метнула в него гневный взгляд. А я, чтобы все не началось заново, добавила:
– Да. Надо же где-то репетировать, а у моей подруги стесненные жилищные условия. – И тут Алина больно меня ущипнула. Мол, говори-говори, да не заговаривайся, бомжихи из меня не делай!
Четырехкомнатная квартира в самом что ни на есть центре города – предмет особой гордости Алины.
– Пусть сама скажет, – потребовал мужичок, стоящий в первом ряду и с интересом ждущий развязки.
Я выжидающе посмотрела на Алину. Говори, что молчишь?
– Да, я действительно актриса, народная, – выдавила она из себя.
Толпа на глазах стала редеть и через несколько минут рассосалась вовсе. Когда мы остались втроем, Воронков спросил:
– И к чему этот спектакль?
– Что, громко было? – поинтересовалась Алина. – А каково нам слушать, когда вы на нас орете?
– Неужели так?
– Да. – Моя подруга кивнула головой и пригрозила: – Предупреждаю, если вы еще раз повысите на нас голос, я тоже децибелов добавлю, мало не покажется. А еще напишу заявление в полицию, что своими претензиями вы подталкиваете меня к самоубийству.
– Извините, нервы, – Воронков склонил голову и тут же ее вскинул. – Вы, кажется, сказали «самоубийство». Я вас подталкиваю?
