Черная пантера полностью

Я сижу на ступеньках балкона и черчу палочкой по песку. Тихий вечер. Собаки лежат возле цветочных клумб. Ручной ворон перелетает по дорожкам. Темные желания мучают меня. Мне хочется любви, любви. Я вся дрожу.

Мы идем с Толей в парк. Лунные полосы дрожат на дорожках. Нет ни малейшего ветерка. «Я тебя люблю», – говорит Толя. Я чувствую прикосновение его рук и губ. Я закрываю глаза. «Я тебя люблю», – повторяет он и крепче обнимает меня. «И я тебя люблю…»

Я начала писать рассказ о любви и смерти молодой девушки, кончающей жизнь под поездом. Мне хочется передать на бумаге чувство самой безумной влюбленности. Голова у меня кружится. Рука дрожит. Я пишу какие-то бессвязные слова.

Вечерняя заря и тишина в поле. Мы идем с Толей по дороге. Нам встречаются крестьянские телеги; они медленно проезжают, поскрипывая. «Скоро мы уедем», – говорю я. Мы идем обнявшись. Я очень счастлива, и мне грустно при мысли о разлуке. Зачем об этом думать? Мы проходим мимо мельницы и спускаемся к озеру. Листья на кустах стали блекнуть. Осень уже не за горами.

Скоро уезжаем. Мы идем с Толей в парк. Темная ночь, глухо и тревожно шумят деревья. Иногда кажется, что кто-то подкрадывается в темноте. Мы сидим на скамейке обнявшись. «Ты меня не забудешь?» – говорит Толя. «Нет, не забуду». Я чувствую его горячее дыхание. Мне тепло, спокойно и грустно. Так скоро все кончится! Мне кажется, наша любовь была сном. Неужели все кончится?

И мне опять кажется, что кто-то подкрадывается в темноте.

Мы уезжаем из Лачиновской усадьбы. Все Ольховские едут провожать нас. Для тети Нади не хватило места на дрогах: она стоит возле калитки и улыбается в последний раз. Мы с Толей едем верхом. Я – на Огнянке, он – на Козодое. Мы мчимся вперегонки.

Проехали двадцать пять верст. Ольховские вернулись в Лачиново, мы с матерью, тетей Ларой и кучером Никитой едем на дрогах. Совсем стемнело.

Я начинаю плохо разбираться в своих ощущениях. Жизнь представляется мне темной, страшной загадкой, не дающей ответа. Мы переехали на другую квартиру. Тетя Лара везла в мешке нашу собаку Фауста, а я в корзине – кота и кошку Фру-Фру. Иногда я тоскую о Толе; он теперь в юнкерском училище. Наступила осень, полились бесконечные дожди, небо покрыто тучами. Сад обнажился. Птицы улетели. Двор грязный. Холодно. Я выхожу иногда на крылечко, но все так противно, грязно, безнадежно, что я сейчас же прячусь в дом.

Неуютно и как-то опустошенно в душе. Нет больше золотого зноя. Не слышно пронзительных криков крендельщиков.

Городок наш стал серым, скучным. Мокрые, понурые, безобразные домики обнажили внезапно все свои изъяны: густая сень деревьев не закрывает их больше. У одного домика какие-то обшарканные, облупившиеся стены, другой весь в пятнах неизвестного происхождения, на третьем крыша сидит набок, как шапка набекрень на пьяной голове, четвертый неожиданно обнаружил свой возраст, и ясно стало, что он стар, очень стар и недолго осталось жить ему. Длинные, мокрые, серые заборы уныло тянутся, как вереницы калек, с выломанными местами досками. Голые ветки деревьев торчат во все стороны. Каркают вороны. Жители городка тоже уже не такие, так летом, мирные, обвеянные душным золотым зноем, мечтающие о чем-то, безмятежно грызущие подсолнухи, – нет, и они тоже – хмурые, грязные, сердитые, переругиваются между собой и внезапно обнажают все свое душевное убожество, безотрадную скованность своей мысли, бессодержательность и угрюмую, хмурую скуку своей жизни.

Я хожу по своей комнате из угла в угол и упорно думаю: «Жить так больше нельзя!»

И я вижу из окон хмурое небо, закрытое тучами, мокрый забор, голые ветки деревьев, озябших, съежившихся ворон, безотрадную, унылую жуть осени.

– Жить так больше нельзя!

Иногда захожу к тете Ларе, но с ней не о чем говорить. У тети Лары в комнате всегда хранятся яблоки и приятно пахнет. Занавески на окнах белые. На постели белоснежные подушки, но постель смятая: тетя Лара нет-нет да приляжет, соснет часок, опять пробудится, начнет вязать или вышивать. Чего у нее только нет в разных узелках, картонках и большом желтом сундуке – вышитые коврики, тончайшие кружева, смотанные в клубки, гирлянды искусственных цветов, разные сувениры, бабушкины шали; на маленьком столике возле окна – разрисованная маками чайная чашка и серебряный кувшинчик или – как тетя Лара говорит – «кушинчик». У нее тихо, как в келье. Сама она сидит в большом платке и часто-часто моргает. Любила она? Нет, должно быть; она такая тихая и кроткая, робкая, как забившаяся в щель мышь.