Черная пантера полностью

У отца расстроенное лицо. В первый раз замечаю, что у него легкая проседь в бакенбардах.

Мать провожает меня на вокзал, но она не находит ни одного слова, нужного моему сердцу, и я тоже не нахожу ни одного слова для нее в своем сердце. Мне очень больно: неужели мы – чужие?

– До свиданья, мама, – говорю я и чуть не плачу, потому что не нахожу нужных для нее слов.

– До свиданья, Лара, – говорит она и холодно прикасается губами к моим губам. И я не могу понять, жалеет она меня, боится за мою участь или ей решительно все равно и важны только те часы, когда она лежит на постели, вытянувшись и закутавшись в большой платок, и дремлет – или о чем-то грезит.

Поезд трогается. Я прощаюсь с моим родным городком. Закрываю глаза и припоминаю, как во сне уже, солнце, зной, маленькие домики, пыльные улицы, крендельщиков, тихую, притаившуюся жизнь захолустных людей. Мелькнула розовая жимолость, уже без цветов, Сорока, потянулся бесконечный Грибановский лес.

Ровные поля. Замелькали станции, маленькие и большие, переполненные суетящимися, торопливо бегающими людьми.

Я приезжаю утром. На горизонте синеют холмы. Сажусь в экипаж, посланный гостиницей. Вместе со мной садится какой-то маленький незначительный человечек с рыжеватыми усами, очень желающий быть любезным. Он изо всех сил хлопочет, чтоб мне было удобно, и при этом проламывает мою картонку, наступает на саквояж и вообще производит беспорядок. Он спрашивает меня: «Вы издалека?» Я так недовольна, что не считаю нужным отвечать. Наконец я в гостинице; внизу бегают торопливо и озабоченно люди, каждый по своим делам, и меня охватывает радостное сознание, что я тоже вхожу в жизнь, тоже займу свое место, тоже попробую бороться и завоевать что можно.

Сейчас же иду осматривать город, захожу в библиотеку и потом решаюсь, с сильно бьющимся сердцем, ехать в летний театр, чтоб узнать, могу ли поступить в труппу, игравшую в этом городе.

Возле низенького здания стоят бритые люди, очень неряшливо одетые. Мне неприятно думать, что это именно и есть актеры, мои будущие сотоварищи, но я все же спрашиваю, могу ли видеть антрепренера. Они начинают свистать, смеяться и говорить: «Антрепренер наш удрал». Я смотрю на их бритые лица недоумевающим взглядом и соображаю, что в городе есть еще антрепренер зимнего театра, и еду к нему. Мне отворяет дверь низенький, чопорный, очень худой человек и смотрит на меня надменно и пренебрежительно. Я чувствую себя оскорбленной. Он сообщает, что труппа набрана еще с Великого поста. Я возвращаюсь в гостиницу совсем расстроенная и узнаю, что рядом со мной живет актриса Елецкая. Иду к ней. Там сидят гости: высокий плотный пожилой блондин и брюнет необыкновенной красоты. Блондин, фамилия которого Вартов, сейчас же вызывается поговорить с антрепренером и устроить меня в труппу. Я возвращаюсь к себе, усаживаюсь на окно и начинаю смотреть на улицу. Напротив меня живет нотариус. Какой-то господин смотрит на меня из окна. Я ему улыбаюсь. Он раскланивается. Воздух теплый и немного пыльный. На горизонте синеют холмы. Играет шарманка. Вечером ко мне приходит Вартов и говорит, что дело улажено. Он такой солидный, с большой лысиной. Я ему благодарна и очень рада, когда он уходит. Итак, я – актриса.