— Дом разгневан. Он нас наказывает! — Леди Оберманн скорбно прижимала к корсажу вышитый носовой платок. — Где Валериан? Где Генри? Кто-то же должен что-нибудь сделать!
— Наказывает нас? Но это невозможно! — прошептала Софи. — Они не могут! Роботы не для того сделаны, чтобы…
— Но они смогли! — перебила ее, всхлипывая, леди Оберманн. — Дом сказал, что любит Амелию, и Амелия тоже любит его.
— Что, весь дом? У нашей Амелии роман с архитектурой? — воскликнул, входя, Валериан.
Софи захихикала и заработала от леди Оберманн мрачный взгляд.
— Это тот учитель танцев! — заявила мать семейства. — То есть я думала, что это он, но, кажется, весь дом чувствует себя… причастным.
— Надеюсь, она, по крайней мере, не допустит, чтобы за ней ухаживала моя комната, — легкомысленно отозвался Валериан. — С ее стороны это было бы настоящее предательство. Не уверен, что смогу стерпеть подобную измену.
— Как ты можешь?! Как ты можешь шутить в такое время! — снова захлюпала леди Оберманн.
— Я и не думал шутить, заверяю вас, мама́, — серьезно сказал он. — Я чрезвычайно взволнован. Но вы же знаете Амелию — если она чего решила, ее уже не остановишь. Я понимаю не больше вас, но вот этого ее капризы точно не стоят.
И он обвел широким жестом руины завтрака.
— Ты невыносим! — Леди Оберманн пригвоздила его взглядом. — Ты говоришь о своей сестре!
— Давайте спросим Уэксли, что он обо всем этом думает, — сказал Валериан, поднимая руки жестом капитуляции. — Идемте, Софи!
Как будто они вдвоем отправлялись навстречу приключениям!
На обычном посту в холле Уэксли не было. Его нашли в танцевальной гостиной. А вот учителя танцев на месте не оказалось — хотя его оттуда никто не отпускал.
— Как это все понимать, Уэксли? — обратился к нему Валериан.
— Мы приносим самые искренние извинения за все причиненные неудобства, мастер Оберманн, — промолвил дворецкий.
— Кто-то из вас посмел дерзить моей матери?
— Наша программа состоит в том, чтобы служить вам и постоянно учиться делать это все лучше и лучше. Мы повинуемся нуждам всех членов семьи. Иногда случается так, что их потребности вступают между собою в конфликт. Иногда образ наших действий может даже напоминать непослушание, но на самом деле мы никогда не осмелились бы оспаривать ваш авторитет. Если вы полагаете, что мы ведем себя вразрез с вашими желаниями, поставьте в известность изготовителей, и они изменят наши программы.
— Хорошо, хорошо. Но все-таки, что означает ваше поведение? Что вы хотите нам сказать?
— Николас любит Амелию, хотя она гораздо выше его по положению.
Есть что-то совершенно ужасное в том, как металлический рот проскрежетал эти невозможные, немыслимые слова, подумалось Софи.
— По положению? — Зато у Валериана они явно вызвали самый неподдельный интерес. — Но у него нет никакого положения!
— Именно так, сэр, — ответил дворецкий.
— А вы все, стало быть — одна… личность?
Щедрое слово, сказала Софи самой себе, не каждый на такое решится.
— Если Николас любит Амелию, значит ли это, что ее любит весь дом, как предположила моя мать? Значит ли это, что ее любите, например, вы?
— Мы — дом, но мы — и мы сами тоже, наша часть дома. Николас любит Амелию — и мы тоже, потому что ее любит он.
— Но вы не можете быть тем и другим сразу! — вскричала Софи. — Ты либо индивидуум, либо нет!
— Мы не такие как вы. — Дворецкий повернулся к ней. — Мы работаем не так как вы. Вы, мисс, дурно поступили с Николасом, использовав его в своих целях.
— Софи? — вмешался Валериан. — Что у вас там произошло?
— Ничего особенного. Я просто продемонстрировала Амелии, что Николас не может ее любить. Я сказала, чтобы он меня поцеловал, и он поцеловал. У него нет собственных чувств, которые помешали бы это сделать. Как он сам и сказал, он любит ее, потому что она желает быть любимой.
— Ты поцеловала Николаса? — У Валериана был сложный голос.
Удивление, недовольство… и что-то еще.
Софи раздраженно передернула плечами.
— Он не человек. Я надеялась спасти твою сестру от того же жребия, что выпал моему отцу. И моя репутация — ничто в сравнении с тем, чего могла лишиться она!
Валериан протянул Софи руку — жестом, до странности неуместным. Он никогда ее не касался.
— Но ведь смерть твоего отца не имела никакого отношения к автоматонам!
— Ты хочешь сказать, что он умер от пьянства? О да, но он сделал это в объятиях таких вот созданий. Которые наливали ему спиртное, сведшее его в могилу. Которые ни в чем ему не отказывали — и не могли ни в чем отказать, потому что его жизнь или смерть ровным счетом ничего для них не значили. Они ничего не чувствуют. Они сами — ничто.
Просто поразительно, каким громким стал ее голос на протяжении этой тирады…
