Разгоряченный чаем, подкрепившийся блинами со смородиновым вареньем, обласканный вниманием и добротой Егор шагал по тропинке, оставляя на сырой земле следы. Он представил Марию Афанасьевну своей бабушкой или мамой и ему стало тепло. Он думал, «Наверное, хорошо, вот так возвращаться домой, а там тебя ждут и всегда рады, чай, блины. Воспиталкам в детдоме далеко до этой старушки. Она одним взглядом погладит и полечит. Тут он подумал про остальных своих подопечных. Какие они все разные. А ведь тоже молодыми были, не сразу ведь мумиями стали. Просто некоторые к старости душой скукоживаются, остается один концентрат, выпаренная соль. К примеру, эта Жанна – закостенелая карга. Зачем людей гнобить и принижать? Того и гляди от ненависти сама себя кусать начнет. Такое ощущение, что у нее родители извергами были, за малейшую провинность пороли и ставили на горох. В ней ничего живого не осталось. Неужели ей нравиться быть такой, лишать себя приятности общения, вот как с Марией Зинаидовной. И ей приятно и мне хорошо. Господи, как должно быть одиноко вдове в этих хоромах, среди картин и дорогой мебели?». К своему удивлению Егор что-то почувствовал, что-то шевельнулось к этой старой женщине. Он прислушался, и, кажется, это была жалость. Робкий росток. На миг он представил себя на ее месте: закованный в стальные кандалы самоистязания. И неважно, кто в этом виноват, получилось, как получилось. Вся обида на старую женщину куда-то делась, словно он увидел подпорки картонных фасадов и все понял.
От такого откровения Егор даже остановился. Захотелось зайти к ней. Открыть стальную холодную калитку, пройти семь шагов по мокрому булыжнику и позвонить в домофон. На раздраженное «Кто?» спросить, как она себя чувствует, и пожелать доброй ночи. Неважно, что она ответит, важно, что он это сделает. И может быть, она на мгновение поверит, или почувствует теплоту. Он сомневался, для кого в первую очередь это собирается сделать? Для себя или для нее?
Ночь опускалась на старый забайкальский городок, затерянный среди сопок и равнин, на берегу быстрой Шилки. Приземистые домишки, словно на привязи, озябшие мокрые дворняги, трясущиеся от холода, покорно сносили тяготы своего бытия, укрывая хозяев. Впереди на покосившемся столбе зажегся одинокий фонарь. Тусклый свет, придавленный тенью козырька, словно неприкаянный, раскачивался на ветру. Сырая трава мерцала в темноте, здоровые лужи покрылись зябкой рябью. Егор отворачивался, когда ветер прыскал в лицо моросью, словно чихал.
Простояв один на остановке полчаса, он так и не дождался автобуса. С сожалением понял, что придется идти пешком и отругал себя, за то, что засиделся у Коптевых.
Работягу можно узнать сразу. Он идет ссутулившись, с опущенными плечами, как бы придавленный, свесив голову, в куртке на размер больше, словно ее брали на вырост, с ничего не выражающим серым лицом, глядя себе под ноги. Идущий навстречу как раз был таким.
– Э, стоять мужик, – растянутые развязные слова, словно вылились из бутылки, – стоять сказал, – тип в кепке и обвислой кожаной куртке пытался делать интонации и угрожать голосом.
– Стой, курить, дай, тебе говорю.
– Отвяжись, – буркнул Егор, проходя мимо парня, который возможно выпил «мерзавчика» у рюмочной один, может с собутыльниками на пилораме, занюхав горькую свежими опилками, а может, наглотался с корешем за сараем.
Противно скребнув ногтями по плащевке, незнакомец схватил Егора за рукав.
– Стоять, сказал.
– Пошел ты, – процедил Егор и резко дернул плечом, высвобождая куртку, другой рукой толкнул мужика в грудь. Что-то обжигающее анестезирующее разлилось в груди, он ощутил противную вялость.
Тот упал, словно из-под него выдернули половик. Со всего роста плашмя спиной грохнулся на землю. Ударился затылком. Щелкнули челюсти, и кепка покатилась по мокрой траве, словно крышка с брошенного чайника.
Егор необорачиваясь шел дальше, сзади снова послышался пьяный голос.
– Я сказал, стоять, милейший! Егор сделал еще два шага и остановился. Совершенно незнакомый человек, возможно, сам того не ведая, запустил в него СЛОВО, как китобой гарпун в кита, которое потянуло за собой мохнатый канат из подозрений и догадок.
Егор обернулся и, всматриваясь в силуэт, ворочающийся в нескольких метрах позади, в свете блеклого фонаря на блестящей сырой траве, пошел назад. Его шаг был нетверд, он сомневался правильно ли поступает, потакая своим подозрениям, «мало ли кто может знать слово «милейший», это ведь никакой не пароль, невыдуманное, сложенное наугад из созвучных букв слово, тем более не иностранное. Пусть оно не в ходу, но и не забыто». С мутным нехорошим предчувствие он остановился над чертыхающимся мужчиной, который стоял на четвереньках и пытался поймать равновесие.
– Меня пиилица окигикала в лугах, – завыл незнакомец не поднимая головы. Егору словно молотом по голове влупили.
