– Говорит, пожарных мало, случись три пожара одновременно и тушить некому будет. Говорит, город сгореть может. Я так понял, тот уперся. Из разговора догадался, точно ничего не слышал, сам понимаешь. Говорит твой психиатр, типа, что на одном Нагибине пожарка держится? Главный сказал, в том числе и на нем. Короче, недовольный он был. Сказал, что в случае чего ответственность ляжет на него, ну, сам понимаешь на Алексеева.
Козуб замолчал, затянулся и выпустил облако дыма.
– А дальше что?
– Да ничего. Муслим трубу бросил. Я пошел в дежурку. Да, ты, старик, не дрейфь, потерпи малость и все встанет на свои места. Парни тебя ждут, никто слова не сказал, когда бабку привалило. На твоем месте никто бы не полез. Слишком много огня, весь потолок горел, балки горели, пол горел, все горело. Если чего, не вини себя.
– Я и не виню. – Егор лукавил. С некоторых пор его глодало сомнение. Все задавался вопросом, хватило бы ему тех секунд, что он пялился на сгорающую заживо старуху, чтобы спасти ее. И все больше склонялся к мнению, что, наверное, да.
– Мы с Толяном поговорили, сам понимаешь, объяснили что почем, Женька склонил голову, прищурил по ухарски глаз и пыхнул дымом.
– С ним до сих пор никто в смену не хочет вставать. Это ведь, по сути, из-за него тебя хапнули. Кто его за язык тянул, кто просил писать в рапорте, что ты вступорился. Ты ведь не вступорился, ты просто принимал решение. Так ведь? С любым может случиться, что теперь? Стукач это плохо. Не верю я ему. Сколько раз с тобой тушили, ты все делал как надо, а тут вдруг вступорился. С чего бы это. Кто Толяну поверит? Ну, если только Алексеев. Сдается мне, что у него интерес какой-то есть. Может, как у ментов, палки зарабатывает? Спускают ему сверху по разнорядке в год пятерых в дурку сплавить. Им ведь как? Чем больше больных, тем больше бабок. За каждого с бюджета отстегивают, сам понимаешь.
– Да брось ты, – отмахнулся Егор, сделал последнюю тяжку и затушил бычок в банке.
– Чего брось, знаешь, они за деньги маму родную того…, продадут. Мне кент один рассказывал, как они в дурке тырили продукты у больных и деньги отнимали, а еще, говорит, спеленают в смирительную рубашку, привяжут к кровати, вставят между пальцев ног бумажки…
– Ага, и поджигают, – ухмыляясь, продолжил Егор.
– А ты откуда знаешь?
– Да об этом все знают. Кто про армию такое рассказывает, кто про тюрягу, а тебе вон, про дурку завернули. Фигня все это.
– Думаешь?
– Точно.
– Ну, фигня, так фигня, пошли, харе мерзнуть.
Женька выбросил бычок и они вернулись в теплую светлую прокуренную комнату, наполненную пивным ароматом, разговорами и хохотом. Каждый из присутствующих считал своим долгом подойти к Егору и сказать что все, в том числе, и он его в случившемся не винит. Самый пьяный Кучер Вовка так три раза подошел к Егору. После очередного бокала с полоской пенных усиков, едва выговаривая слова, он мамой клялся, что Егор лучший пожарник на всю Читинскую область, а стукачу Толику – Газику завтра все зубы пересчитает. Под конец пьянки Егор на все сто уверился, что он жертва грязного поклепа, ему не в чем себя упрекать и даже наоборот проявил выдержку и хладнокровие – не ринулся в пламень и не погиб.
В половине второго Егор ввалился в квартиру. В коридоре сбросил ботинки, накинул куртку на крючок, прошел в комнату и завалился на промятый диван. Нашарил под головой пульт, не глядя включил телевизор, и под веселое щебетание ведущей музыкального канала заснул. В эту ночь кошмары его не мучили. Он вообще не видел снов, и это было хорошо. Проснувшись с разламывающейся головой, слабостью в теле, отравленный алкоголем он решил, что лучшее лекарство от сумасшествия и бредней это пиво. А раньше не получалось потому, что пил мало. Но теперь-то он знает, как избавится от растягивающейся с дымящимися волосами старухи – он утопит ее в «балтике».
