– Так, пенсионер один. Всякую ерунду клянчил. Из дома не выходил. Паршин сказал, он боится. Один раз вышел в магазин, потом дорогу назад не мог вспомнить. Представляешь, мы ему не верили, все «хитрожопым» звали. А он, наверное, больной, на самом деле был, раз сам не мог за этой ерундой сходить. Одинокий он был, только крысу держал в клетке.
– Мы все, Егорка, под старость становимся одинокими кондебоберами.
Богдан отложил ложку, шумно отпил чая. Он вдруг стал серьезным, из глаз пропала ирония, голос покинула напускная грубость.
– Так бывает: вокруг тебя квохчет родня, кореша не забывают, и ты понимаешь, что уже не на палубе, а висишь за бортом, еще цепляешься. А они подходят, подбадривают. И вся фигня в том, что ни ты, ни они не могут тебя вернуть на пароход. Кто-то болтается дольше, кто-то меньше. – Богдан крякнул и отпил чаю, затем продолжил. – И не знаешь, что лучше отпустить руки или терпеть до последнего. Но это, Егорка, не жизнь. Это, я тебе скажу, цепляние за нее. Ты не переживай, может оно и к лучшему. Его, твоего пенсионера, одиночество знать заело.
– Да нет, Богдан, он как-то не тяготился жизнью, его порезали. Убил кто-то. Все лицо искромсал. Я так думаю, он или от болевого шока, или от потери крови помер. Вся подушка красная и… глаз вытек. И так мелко порезали, словно лапами подрали. Когтями.
– Как это когтями? – Богдан внимательно посмотрел на Егора.
– Мне так показалось. Мелко…это ж специально надо сидеть и нарезать на живом человеке полоски.
– Людей ты не знаешь, Егорыч. С нами пацанчик на такси работал, полжизни отсидел. Рассказывал, одного кондебобера за то, что пахана вертухаям сдал, заманили ночью в столовку, заткнули рот и закатали в колючую проволоку с головы до пяток. А потом керзачами катали по залу пока не сдох. Весь пол красным был. Вот так. А ты говоришь, мелко порезали. Человеческая жестокость не знает берегов, старичок.
На кухне повисла тяжелая пауза. В воцарившейся тишине было слышно тиканье старых механических часов, тех, что висели в большой комнате над телевизором.
– Богдан, – Егор поставил чашку на стол, – а ты уже…, того, висишь?
– Я, Егорыч, уже давно вишу.
– А кто к тебе подходит, чтобы…, как ты там говоришь, подбодрить.
– Почти никто. Нина, да ты, вот.
– Зря ты так с ней. Вы двое друг у друга и остались. Я точно не знаю, но мне кажется… Ты зря ее отталкиваешь. Она любит тебя, это сразу видно.
– Егор, – голос Богдана посуровел. – Не начинай.
– Ты, конечно, можешь меня не слушать. Кто я такой. Ты ведь мудрый, такую жизнь прожил, и уже свисаешь кандебобером с палубы. У меня не было родителей. Я в детдоме воспитывался, одним стадом бегали, но ты не представляешь, как я о них мечтал. – На глазах у Егора навернулись слезы, он не заметил, как повысил голос и жилы на его шее напряглись.
– Я в город выходил, чтобы посмотреть, как отец ведет сына за руку, и они разговаривают. Просто разговаривают.
Егор встал, вытер глаза и быстрым шагом вышел из кухни. Шаги становились тише, скоро хлопнула входная дверь. Таксист не останавливал его, не кричал вслед. Он сидел, как сидел, уставившись в свою недопитую чашку. Продолжал сидеть, когда по улице за забором мимо его окна быстрым шагом, сунув руки в карманы, прошагал Егор на прямых ногах, словно циркуль.
Егор, наконец остановился. Некоторое время осматривался. Поднял голову и на белых тюлевых занавесках второго этажа увидел капроновые разноцветные бабочки. «Поэтесса… Какого черта я тут делаю? Червяк же забрал ее». В голове сразу воссоздалась та неловкая сцена, когда он явился свидетелем плотской страсти двух пожилых людей.
