– Привет. Заждался? – Варвара жмурилась на дневной свет.
– Не так чтоб очень.
– Подстригся что ли? – на губах девушки заиграла тонкая улыбка.
– Да. По – уродски, правда, но и так сойдет. Ты случайно ничего про Сивкова не слышала? – спросил Егор, спускаясь по ступеням рядом с Варварой. При этих словах сердце его тревожно затрепетало.
– Что именно?
Егор заглянул ей в глаза, чтобы убедиться в искренности.
– Он умер.
Варвара оторопела и остановилась. Было заметно, как от лица отливает кровь и бледнеют губы.
– Как умер? А мне ничего не сказали… Когда умер?
– Вчера.
Егор ощутил в груди неприятное расползающееся тепло, голос его стал неуверенным. Легкая тошнота подступила к горлу. «Блин, кто меня за язык тянул? Не может быть, чтобы еще не знали. Что здесь не так?». Робкая и в то же время страшная догадка прошила его от макушки до пяток. «И в «теточной» мне ничего не сказали. Еще не знают? Или он не умер? Чушь, собственными глазами видел». Он остановился и сосредоточенно смотрел себе под ноги, лоб прорезали глубокие морщины.
– Горе – то какое, – по – старушечье запричитала Варвара, которая тоже остановилась. – Дети, близкие кто есть? Они знают? Отчего умер? – посмотрела на Егора. Он пожал плечами.
– Не знаю. Он одинокий.
– А ты откуда знаешь?
– Слышал…пока ты у Червякова печать ставила, мне вроде…да, Данилкина сказала. Вчера, говорит, умер. Отчего не знает. Говорит, вроде, сегодня – завтра экспертиза будет готова.
– Вот горе – то, – Варвара покачала головой. – Я у него только разок была, в самом начале, как только его к нам присоединили.
Откуда – то сбоку послышался гудок. Они вздрогнули и посмотрели в ту сторону.
– Может, поедем уже. Мне к шести вернуться надо. Паром в шесть делает последний рэйс, – окликнул их широколицый мужчина с раскосыми глазами.
– Пошли, – Варвара первой сбросила оцепенение и зашагала к машине. А Егор все спорил с собой, давил последние сорняки сомнений.
– Ты идешь? – услышал он голос девушки и встрепенулся. Она остановилась и ждала его.
– Да, иду.
Егор быстрым шагом догнал Варвару. Вмести подошли к машине, забрались в кабину.
– Ну и рытвы у вас здесь. Пока от парома доехал, всю подвеску на дороге оставил. Шофер – узбек цокнул языком.
Проваливаясь в выбоины, подпрыгивая на ухабах, ГАЗель забралась в гору. Городок остался позади. Кругом простиралась равнина, которая в километрах пяти от дороги переходила в лес. Еще зеленая, но чахлая трава с желтой проседью гнулась под ветром, разгулявшимся на просторе. То тут, то там, словно разбросанные циклопом, из земли торчали огромные валуны, покрытые серым мхом. Озябшее солнце медленно выползало из-за серых облаков «обложивших» горизонт. Тусклый свет лениво ложился на траву, отражался в стеклах машины, мерцал в брызгах, фонтанчиками разлетавшихся из-под колес.
Через шесть километров фургон свернул с асфальтированной дороги на грунтовку. Рессоры скрипели и стонали. Шофер, пассажиры раскачивались и подпрыгивали на ухабах. Накрапывал ленивый дождь. Противно заскребли дворники. Солнце отразилось в воде, и преломленные лучи ярко засверкали на стекле.
Дорога свернула за мыловаренные цеха и пошла к лесу, где вдалеке возвышалось мрачное здание.
– Господи, что это? – выдохнул Егор, вперив взгляд в черный силуэт, выделяющийся на фоне хмурого, серого леса.
– Это и есть наш дом престарелых, – отозвалась Варвара, тоже вглядываясь в строение, – раньше здесь до революции не то Кузькин, не то Кузякин – местный промышленник, валенки валял. Там за лесом деревня Татищево. Откуда набирались работники. Когда рук не хватало, и подростки батрачили. Рассказывали, труд адский: пар, шерсть, жарища, работа вручную. Почти все в Татищево астмой болели.
Выдавливая из-под колес жирную грязь, машина приближалась к фабрике. Здание было сложено из темно-красного пережженного кирпича с толстыми стенами и арочными низкими окнами с обкладом. Располагалось оно буквой «П» с главным входом в перемычке между крыльями и круглой зубчатой башней по центру. Только крыша из оцинковки серо-свинцового цвета выглядела новой. Массивные часы на башне, считавшиеся когда-то знаком достатка и процветания потекли ржавчиной, стальное кольцо вокруг циферблата почернело, покрылось коррозией, уцелела лишь часовая стрелка. Показывала она ровно одиннадцать часов. Пучки сухой травы, обрамляющие строения, казались лохмотьями, после того, как громадину выдавило из-под земли.
Здание выглядела мрачно. Решетки на окнах первого этажа усугубляли эту мрачность. Перед фабрикой метрах в пятидесяти из земли торчал покосившийся столб с ржавой табличкой. Сквозь бурую шагрень проглядывала желтая краска с белыми цифрами расписания. Лысый круг на траве обозначал конец маршрута, здесь автобус делал разворот и уходил обратно в город. Судя по короткой строчке цифр, он заходил в печальную гавань всего раз в день.
