– И правильно, стервец, делает, – инвалид оправился и выглядел прежним хмельным старикашкой, – каждый должен оберегать свои интересы. Тогда порядок будет. Так сказать, секторный рынок, цепочка товарооборота. Примитивная, но все же цепочка, а не бедлам, раскардаш, беспорядок. – Хазин уперся невидящим взглядом в столешницу и склонил голову на бок, отчего стал казаться безумным. – Беспорядочный, неустроенный, расстроенный, нестройный. Беспорядник – беспорядок допускающий, дурно и бестолково распор… – вдруг встрепенулся, словно зуб сломал и стал прежним. – Я стараюсь говорить понятно… Порой, дается это с трудом. Привычка, знаете ли, милейший. Я человек зависимый, как и мы все в целом. Я от горькой, вы от денег или чего там еще, дети от родителей, старики от милости. В этот раз он изобличил меня на лестнице, когда я пытался в магазин стабуниться и схлопотал второе предупреждение. Первое истребовал полгода назад, когда я через окно кликал одного кента. Попросил его водочки прикупить. Закалдыка твой словно демон, вырос из-под земли и меня за шкварник. Сдается, подкупил он соседку снизу. Прощай меня, любезнейший. Душа опрокинуться просится, – Хазин наполнил до краев рюмку, бережно, не пролив ни капли, развернул кресло, выпил одним махом. Выдохнул, окунулся в безмозглое оцепенение. Очнулся.
– Она стучит, – вновь заговорил Хазин, разворачивая каталку к столу. – Ей Богу, она. Два раза пытался и два раза был изловлен. Как такое объяснить? На второй раз он гайку и открутил. Мало того, колесо на шкап прибрал. Надо знать, с умыслом. Чтобы я поистязался. На мое счастьице, ты соизволил. Но уже поздно, братец, я в штаны наделал. – Хазин противно, скрипуче засмеялся, оголяя желтые зубы. – Я на него не в обиде. И ты возьми что-нибудь. Так и быть, я сегодня добрый, – осклабился и покосился на бутылку старик. – Марку дам.
– Успокойся, Модест. Паршин говорил, у тебя вроде дочь есть. Она навещает тебя?
Улыбка растаяла на лице старика, – а тебе, что за нужда? Старика охаживай, а коросты не ковыркай. – Лицо Хазина стало неприветливым.
– Мне ничего, а вот ты скоро сковыркнешься. Я к тебе не лезу, и лезть не собираюсь. Только по глупости и в нервах совершаем порой непоправимые вещи, а потом ни сил, ни смелости не хватает их ни признать, ни исправить. Сам-то я не знаю, что такое семья. Как-то не пришлось, а вот другим завидую. У тебя есть богатство, о котором другие только мечтают. Тебе же лучше будет. Да я почти уверен, пьешь ты из-за этого.
– Нет, – как-то поспешно выпалил старик, – мне все равно. Alea jacta est – Жребий брошен. У нее своя юдоль, моя дорога стороной. Плюют на родителей, добра не помнят, ноги раздвигают, как портниха ножницами, пускай сами хлебают. Плевать мне теперь.
– Врешь, дедушка. Так как ты пьешь, скоро… Ничего, что я так с тобой фамильярно?
– Валяй, – Хазин подрагивающей рукой наполнил рюмку. – Deest remedii locus, ubi, quae vitia fuerunt, mores fiunt. То бишь, нет места лекарствам там, где то, что считалось пороком, становится обычаем. Сенека.
Егор дождался, пока старик исполнит питейный ритуал, и когда тот вновь повернулся к столу, продолжил. – Скоро помрешь…
– Дальше давай, – в голосе старика улавливалась ирония, казалось, что он хочет разговор обратить в шутку. – Это уже слыхамши.
– Так вот, скоро, говорю, помрешь и камень свой в могилу потащишь. Не поднимется душа к райским вратам с таким грузом. Чего сложного, наверняка ведь знаешь где она. Паршин говорил где-то рядом, в каком-то поселке. Письмецо бы чирканул, а я за просто так в ящичек бы его опустил. Чего скажешь, Модест?
– А ничего не скажу. Подожди, только за маркой сгоняю. Decipimur specie recti. Мы обманываемся видимостью правильного. – Работая руками, высоко задирая локти, Хазин прокатился мимо Егора в коридор. Когда он вернулся с маркой восемьдесят седьмого года с портретом П.П. Постышева с ошибкой даты смерти, зажатой в губах, Егора на кухне уже не было.
Егор шел по тротуару, глядя себе под ноги. Уже не замечал солнечного дня, хрустального ледка и россыпи алмазной пыли. На его лбу, где еще только наметились складки, проступили морщины. Сосредоточенно смотрел себе под ноги и со стороны выглядел чем-то очень озабоченным.
В шесть минут одиннадцатого Егор стоял под кованным козырьком и жал на кнопку домофона. Долго никто не отвечал. Егор нажал еще раз. Через минуту с сожалением признал, что, скорее всего, дома никого нет, и уже собрался уходить, когда из микрофона донеслось сухое, короткое.
– Войдите.
Следом щелкнул магнитный замок. Егор открыл стальную дверь с антивандальным покрытием и зашел в подъезд.
– Добрый день, Жанна Евгеньевна, прошу прощения, – Егор стоял перед приоткрытой дверью, ограниченной цепочкой. В просвет виднелся черный прямой силуэт вдовы. Она неподвижно стояла вполоборота и смотрела куда-то в сторону. – Я немного задержался. Если меня впустите, я расскажу о причинах и передам вам продукты.
Женщина с минуту еще стояла скалой, затем сбросила цепочку и открыла дверь.
