Твердовский с вечера не мог никак заснуть и, по привычке облачившись в старый, давно засаленный суконный плащ без рукавов, что когда-то был чёрного как уголь цвета, задул подсвечник, на пламя которого летели счастливые мотыльки, чтобы, спалив крылья и усики, навсегда остаться на столе. Он смахнул бабочек на клумбу и, дабы избежать лишних глаз, направился мимо городка на берег Оки. Найдя укромное местечко под дряхлой ветлой и запахнувшись поплотнее в накидку от тянувшей с реки прохлады, он, замерев, принялся наблюдать за медленно текущей водной гладью. Даже птицы через несколько минут привыкли к нему и перестали его замечать. Рядом в верхушке старой липы обитали голуби, несколько раз они пролетели мимо него, со свистом рассекая воздух и едва не касаясь его крылом. Чёрный барин поднял голову и в лучах заката с трудом разглядел их неряшливые гнёзда со следами помёта.
– От великого до смешного и вправду один шаг, – сам себе прошептал Анастасий, поёжился и перевёл взгляд на речную пойму.
На почти зеркальной полоске воды посередине реки едва был виден силуэт крохотной лодочки. И с неё, приглушённой вечерней далью, как закатная пастораль, столь любимая романистами, доносилась песня: «Стонет сизенький да голубочек, стонет он и день и ночь…» Припомнилось тут Анастасию Перфильевичу безмятежное детство возле маменьки и нянек, гувернёр с моноклем, служба в Калуге, шумный губернский театр, ухаживание за невестой, рождение детей. Казалось, что всё его большое семейство по-прежнему здравствует и сию минуту мирно почивает в своих спальнях, и только он бродит в ночи невесть зачем… Тут же подкатил к горлу горький комок. Чёрный барин продышался, вытер со щёк солёные слёзы и вскоре успокоился, ведь он прекрасно знал, что поджидает упрямую девицу, в которую немедля и безоговорочно уверовал, как в забытого языческого кумира, и полюбил всем сердцем, надеясь только на успех её почти безнадёжного предприятия.
Тем временем лиловое небо над водой угасало, а полный месяц струился серебром, словно суля что-то чудесное живущим на земле людям. Августовские вечера коротки, и ночь давно вступила в свои права. Твердовский просто-напросто потерял счёт времени, скользя взглядом по явившемуся Млечному Пути.
Ближе к полночи едва приметное белое пятно с красным огоньком явилось на закатном небосклоне и стало расти с каждой минутой. Барину даже послышалось, как запоздалые прохожие и сторожа с колотушками в городке что-то закричали при виде такого чуда. Он, ещё не разобравшись в чём дело, со всех ног бросился к дому с колоннами, и только одна мысль билась в истомлённом сознании Анастасия Перфильевича: «Неужели? Неужели вышло?».
Чёрный барин приспел вовремя, он запалил свечи и стал перед домом размахивать канделябром, крича:
– Сюда, сюда!
Белая птица, покружив подле обители отшельника, наконец-то опустилась на лужайку прямо перед усадьбой. На землю с трудом ступила бледная Купава, с чёрными кругами под глазами. Она смахнула с ладони едва дымящуюся золу. Её печальные серые очи, походившие на прогоревшие угли, но всё же с каким-то огоньком то ли отчаянья, то ли надежды, смотрели прямо на него. Девушка с трудом улыбнулась:
– Вот ваш белый орёл, Анастасий Перфильевич, встречайте гостя дорогого.
И тут её, почти рухнувшую, успел подхватить Твердовский и, осторожно придерживая, повёл в дом. Низко кланяясь, хозяин затараторил:
– Я верил, я так верил в тебя, Купава Александровна! Ты избавила меня от вечных мучений! Всё воротилось на круги своя, я вновь живой человек!
Чёрный барин умолк, подвёл едва дышащую девицу к скамейке перед домом и, укрыв пледом, замер. Стараясь побороть нахлынувшие чувства, он развернулся и как одержимый быстрыми шагами направился к птице. Орёл встрепенулся и снова застыл. В эти мгновения со стороны дальнего леса раздался шум от множества хлестающих и ломающихся веток. Все обернулись: по заросшей липовой алле к ним со всех ног нёсся Серый волк, на загривке которого, крепко держась за шерсть, еле дыша сидели Егорка и Акулина.
Бирюк остановился подле дома и осторожно прилёг на землю, вытянув передние лапы. Брат и сестра по-прежнему оставались на нём, вцепившись в своего то ли спасителя, то ли похитителя. Тогда волк смахнул их со своей спины, словно глупых волчат, и они кубарем покатились по траве. Очутившись на земле, дети молчком на четвереньках бросились от волка к Купаве, словно к старой знакомой, ища последней защиты или хоть какой-то поддержки; а также чтобы укрыться от страшного Чёрного барина, не спускающего с них глаз, и диковинного белого орла.
Тем временем Волк, избавившись от седоков, встав на задние лапы, прижался к Анастасию Перфильевичу, едва не сбив старого товарища с ног, и даже лизнул его в солёное лицо. Вдобавок зверь привычно возложил крутолобую голову ему на плечо. Твердовский крепко обнял зверя, и так они многое время и стояли, пока Чёрный барин не зашептал перед расставанием: