– Вот те на! – захлопал в ладоши боярин. – Все вокруг, стало быть, в поте лица землю пашут, а он, безголовый простофиля, светила пересчитывает и ворон пугает. Ладно, так и быть, я с тобой разберусь. Жду тебя вечером к себе в гости для серьёзного разговора.
А сам всё думает, знает деревенщина про его обещание или нет. А пугало как ни в чём не бывало – откуда ему за печкой ведать-то, что на белом свете делается, – отвечает:
– Не-е-е, Ваше благородие, видать, не по Сеньке шапка. Никуда не пойду. Коли хотите, сами ко мне заезжайте, милости прошу ко мне за печку, в брательникову избу.
Но боярин не унимается:
– Хорошенько поразмысли, пустомеля, кто с тобой разговаривает и кто тебя в гости зовёт, чай, не цепной пёс. Приходи-ка, братец, и не ломайся, а то хуже будет!
Припомнил тут Сенька наказ отца и говорит:
– Приду, только сперва пусть меня покормят окрошкой с квасом из мяса, яиц, огурцов, забелённой сметаной, как, бывало, родная мамка кормила, а то у меня и сил-то нема.
– Будет по-твоему.
Кликнул боярин тут старосту, и собрали сход односельчан. Спрашивает Василий Андреевич:
– Почтеннейший Филипп Егорыч, что ж ты допустил, что у тебя под носом Сенька человеческий образ потерял? Всыпал бы ему да заставил хоть помыться.
– Великовозрастный он уже, чай, не дитя, сам за себя должен отвечать.
– Неверно ты свою власть понимаешь, есть люди, которых направить надобно, а иначе они в безрогих скотов обратятся…
Повелел боярин набело отмыть и подстричь Сеньку, накормить досыта и непременно к вечеру к нему в хоромы доставить.
Делать нечего, против общества не попрёшь, вот и взялись братья за дурака: нагрели воду, достали мыло да наконец-то смыли сажу и грязь. Острым топором подрубили ему ногти, обстригли бараньими ножницами гриву – вышел справный парень, без изъянов, волосы как солома, а озорные глаза всё усмехаются, будто какую тайну ведают, да вот только больно бледный, даже конопушки куда-то запропали. А невестки тем временем сложа руки не сидели, да в деревне-то всем известно: некогда ворон-то считать – постирали на речке рубаху и порты, высушили на печке, кое-где успели даже заплат поставить.
Соседка, тётя Фёкла, добрая душа, принесла горшок окрошки и всякой снеди, как и просил Сенька, да староста Филипп Егорыч пожаловал деревенскому дурню новую липовую ложку, чтоб больше руками-то не ел. Проглотил простофиля всё угощение, аж румянец на щеках появился, и на радостях сел в поданную телегу.
Вскоре прибыл парень к барским хоромам, а Василий Андреевич уже его поджидает, по балкону важно ступает, да руки потирает, не знает, как ему пошустрее деревенского простака вокруг пальца обвести.
Взяли слуги гостя под белы ручки и провели в гостиную и за стол усадили, словно графа какого или боярина. Глядит Сенька: Матерь Божья, скатерть белая-пребелая, на тарелках нарисованы диковинные жар-птицы, а ложки и вилки, видать, из чистого серебра! Тут подали разносолы, аж два горячих кушанья – куриную лапшу да щи с мясом, а следом повара несут гречишную кашу, не скупясь политую коровьим маслом. Вдобавок жаренную на вертеле горячую баранину и холодную телятину на блюде. А напоследок, после густого киселя, принесла горничная всамделишние чаёк да кофе, а ещё диковинные абрикосы и персики, невиданные груши и лимоны. Всё отведал Сенька, на что не скупился хозяин, даже под конец навострился шустро вилкой цеплять мясо. А когда со стола убрали яства, Василий Андреевич говорит деревенскому гостю:
– Услужил ты мне, братец, службу великую. Рассмешил мою старшую дочку Несмеяну, ведь она до тебя, потешного, ни разу в жизни не улыбнулась. За это тебе полагается рублик: я, помнится, обещал тому, кто её сердечную уморит! На-ка вот, держи.
Протянул боярин монету. Отодвинул денюжку селянин – помнит отцов наказ – и тихо молвит:
– Не-е-е, господин хороший, видать, не по Сеньке шапка.
Нахмурился хозяин, видит, что не провёл охламона, ведь обещаны им были целая тысяча рублей и в придачу рука дочери.
– Ладно, воистину ты парень не промах и поболе гостинцев заслужил, – говорит владетель и сам тут же отсчитывает червонцы, сотню за сотней.
Припомнил дурень слова батюшки, сидит, ухмыляется.
– Ясно дело, теперь-то по Сеньке, видать, шапка!
Заёрзал на стуле боярин и спрашивает:
– А дочку мою, Несмеяну, возьмёшь в жёны?
– Не-е-е, больно хороша: кожа белая, глаза строгие, будто какая грозная царица с иконы глядит, – видать, не по Сеньке шапка.
– Вот и молодец, с такими деньжищами ещё сосватаешь себе невесту ту, которая по сердцу придётся, – обрадовался боярин. – А я у тебя на свадьбе почётным г о с тем буд у.
– Беспременно, Ваше благородие, посажёным отцом.
Вскакивает тут Несмеяна из-за стола, аж бокалы посыпались, на беду, на скатерть, да как жахнет стулом о паркет:
– Выходит, я плоха: не румяна, не бела, – что даже последнему лапотнику в жёны не гожусь?!