– Так графиня, чью дочку отверг царевич, она пожелала ему отплатить во что бы то ни стало.
– Так верни же, изверг, царевича Фёдора немедля домой, скинь с него личину зверя!
– Так проще простого, добрый молодец, выпусти меня из мешка, а я кликну своего дружка-змея, и он к утру приведёт волка.
– Не по Сеньке на тебе шапка! Так чего ждёшь? Зови кого хочешь, но только прямо из мешка, и раз и навсегда окончим эту историю.
Колдун опять затих. Рыжик тревожно зарычал. Сенька поднял осиновое полено и замахнулся.
– Погоди-ка, добрый молодец, не гони. Воротится ведь волк, а не царевич.
– А как же ему вернуть людской облик? Кто ж поверит, что серый волчище и есть царевич Фёдор?
Акинфий вновь сник:
– Я совсем не желал и не чаял зла наследнику, но графиня стояла над душой, и пришлось мне определить на него ещё одно заклятие.
– Говори, злыдень, какое! А то ждёт тебя осиновое полено.
– Лишь только суженая невеста, что взаправду любит царевича, своим сердцем распознает очарованную животину среди других волков, и тогда он враз обернётся добрым молодцем.
– Ну а если она откажется или обманется? Ведь непросто выбирать, коли перед очами стая лютых зверей, а не дворовые псы.
– Ну, тогда маяться царевичу придётся ещё тридцать лет и три года.
– Ну ты и поганец, Акинфий.
– Пожалей, не губи меня, добрый молодец. Велики грехи мои, вовек не искуплю. Ох, как скверно мне, как плохо. Я готов на коленях да в кандалах пуститься в Сибирь, коли сам боярин замолвит за меня словечко перед государем – знамо, повинную голову меч не сечёт.
– Так надо стараться, чтобы заработать прощение. Смотри-ка у меня, не балуй!
Сенька освободил из мешка колдуна, и он, поправив бороду и подвязав поясом рубаху, глядя куда-то вдаль над лесом, забормотал:
– На море, на окияне, на острове Буяне, по полой поляне… – и вскоре на лугу, весь в искрах, невесть откуда объявился Огненный змей, озарив всё вокруг.
– Почто сызнова пробудил меня, Акинфий?
– Не губи меня, братец, гони-ка сюда поскорее всю волчью стаю.
– Будет исполнено, это мы враз.
Взмыл в небеса змей и пропал за тёмным лесом, будто и не бывало его. Огляделся по сторонам Сенька и молвит:
– Жди меня тут, Акинфий, а я поеду к боярину. За тобой приглядит моя собака, так что не дури и не вздумай нас обвести вокруг пальца. Я теперь хорошо знаю твоё пристанище, а в окрестных рощах зеленеет предостаточно осин, будет из чего выстругать острый кол.
Поклонился до земли колдун парню и говорит:
– Добрый молодец, не вели казнить, а вели миловать, позволь спросить.
– Спрашивай.
– А ты, случаем, не родич какой Сеньке-дурачку из нашей деревни? Больно смахиваешь.
– Акинфий, я-то был дурачком, а пришло время – и стал удальцом.
– Вот даже зрячие часто не видят, что у них под носом творится. А я, пустая голова, был небогат и молод, да богатства захотел, думаю, дай попробую стать колдуном – всё тогда к моим рукам прилипнет. И, почитай, два десятка лет назад, как сейчас помню, в полночь пришёл в баню и, приметив в парилке на полке лягуху, проглотил её. Вот ныне, на старость лет, лишусь головы, а коли всё хорошо уладится, то всё равно отправят за Урал…
Посреди ночи Сенька, сломав запертые ворота, поднял на ноги весь боярский дом.
– Хватит спать, пора царевича спасать! – кричал звездочёт, пока ему не открыли дверь.
Узнав о чернокнижнике и его колдовстве по просьбе московской графини, боярин живо поднялся с кровати. Вскоре собрали слуг, наскоро одели дочерей, и все выехали на луг – ожидать обещанного испытания. Правда, до смерти перепуганная Красава упиралась, но упоминание отца о том, что она враз лишится всех нарядов, сделало девицу посговорчивей.
Едва-едва светало, на востоке пробивались первые лучи ещё укрытого от людских глаз солнца и пышная заря-заряница не спешила явиться, а со стороны Оки дохнул туман, запрятав всё в серое и холодное марево, когда от края леса бесшумно возникли тени волков. Во мгле раздался пронзительный вой, он то стихал, переходя словно в детский скулёж, то рыкал где-то совсем рядом, будто прямо под ногами. Лошади встали как вкопанные и захрапели, загремев сбруей. Волки окружили людей, они были повсюду, то выходя на свет из тумана, то вновь прячась, и не сводили с них жёлтых глаз, словно готовились с минуты на минуту кинуться и растерзать вечных противников. Изредка звери оглядывались на молчавшего колдуна и собачку, забившуюся в кусты за Акинфием.
– Иди ищи царевича Фёдора. Говорят, он был чёрный! – громко велел боярин и вытолкнул среднюю дочь из коляски к волкам.
– Я боюсь, не нужен мне никакой жених… – заскулила Красава, хватаясь за дверцу.
– Иди-иди, будешь знать, как хвостом крутить, – настаивал отец.
– Сердцем своим выискивай, – зашептала Любимка, перекрестив на прощанье сестру.
Девица, дрожа со страха, бледная, без румян и белил, отошла от коляски и, прикрываясь шёлковым платком, шагнула в туман. Следом без спроса неожиданно вступила на мокрую от росы траву Несмеяна, в отличие от сестрицы, с раскрасневшимся лицом:
– Батюшка, можно я тоже попробую?
– Иди, – сказал отец.