С тех пор убивается молодая мать, все слёзы выплакала, все руки искусала, а не ведает, куда бежать и что искать. Знамо дело, спеши к народу, люди такие, вначале поругают, да после пожалеют и слово верное подскажут.
– Как же мне быть, люди добрые? – спросила Горислава.
Помалкивают мужики, носы повесили, а бабы слёзы утирают, у самих-то семеро по лавкам. Нашёлся тут один:
– Как исстари сказывали старики, мол, в наших местах, – отвечает кривой мельник, он-то, разумеется, издавна с нечистой силой знается, – уворованные дитятки, коли им жить суждено, знать, подрастают у русалок али лесовиков, и после, говорят, оборачиваются в лешаков.
– Поведай, ради бога, мельник, можно ли воротить сынишку?
– Кто ж знает…
Разрыдалась княжна:
– Горе мне, горе, недоглядела, не уберегла. Что я Мстиславу скажу, как в глаза посмотрю?
А тут мимо княжеских хором проходила старушка богомолка, остановилась поправить платок да увидела плачущую Гориславу, спрашивает:
– Что стряслось, хозяйка? Поведай своё горе, глядишь, освободишь душу от чёрных дум, может, чем подмогу да что посоветую.
Рассказала несчастная мать о подмене единственного сыночка и совета попросила, что делать и как быть. Сверкнула глазами старуха, подбоченилась и промолвила со злостью:
– Слёзы твои горькие делу не помогут, чай, не курёнка утопила. Твою вину лишь только речная водица укроет от праведного гнева мужа и людей. Нет тебе прощения, хоть тыщу монастырей обойди, да столь великий грех не отмолишь. Прощай, тягостно мне с тобой говорить, даже смотреть на тебя не могу…
Кинулась княгиня на берег реки, прямиком к глубокому омуту, где мельница стояла, а старуха давай скорее прятаться в глухом лесу…
На следующий день, воротившись домой, видит Мстислав: ворота вотчины открыты настежь. Несётся он в опустевший терем, ничего не разберёт – где любимая жена и маленький сын? Тут набежали слуги верные, пали на колени перед ним и поведали, что дитятко украдено нечистой силой, а ненаглядная Горислава с несказанного горя бросилась в глубокий омут подле мельницы.
Опечалился Мстислав, сел на коня и поскакал прямо в лес, час скачет, другой, да пойди-ка найди малютку, чадо любимое, повсюду деревья стоят стеной непроходимой, кругом темень, только птиц и слышно да шелест листвы.
– Сынок, где ты? Отзовись, я на подмогу приду…
Но никто не ответил. Вернулся князь в усадьбу и стрелой бросился к запруде, а там над пучиной лишь только кружатся быстрые водовороты, как в хороводе, да по-прежнему стучит мельничное колесо. Да среди рогоза прячется цапля, ищет пропитание для милых птенцов…
– Милая сударушка, где ты? Покажись, я спасу тебя…
Но никто не явился из-под тёмных вод, лишь белые кувшинки закачались на волне. Хотел уж сам князь с головой броситься в омут, так не мила ему стала распроклятая жизнь, да вовремя верные дружинники удержали, отговорили.
С тех пор стал Мстислав безвыездно жить в своей усадьбе и каждый божий день оплакивал потерю любезной жены и сына. А подле печального омута возвёл он терем островерхий и частенько пристально глядел в шумные речные струи, будто всё силился разглядеть на самом дне ненаглядную свою Гориславу.
Вот только в тереме у Маринки веселье: теперь никто не станет поперёк дороги перед владычицей окрестных мест. Понаехали в палаты княжеские колдуны да чернокнижники, волхвы да ведьмы – кривде служить да зло творить…
Прошло несколько лет. Как-то Добрынский воевода Ермил отправился на охоту в Брынские леса, в которые, как известно, храбрецам удаётся войти, а вот выбраться не всегда получается. Забрался боярин в самую глушь, да тут ещё собаки почуяли лося и с лаем умчались за ним в самые дебри. Пришлось охотнику выручать гончих и долго-предолго пробираться оврагами и завалами, опасаясь косматых медведей и голодных волков, а пуще всего – всякой нечистой силы, что вокруг кишмя кишела: леших и оборотней. Наконец-то выбрался храбрец на мрачную поляну среди елей, покрытых до самых вершин мхом, и видит подле древней избушки без окон, вросшей в землю, странного мальчонку лет пяти, в драной рубахе, около которого кружились его собаки:
– Кто ты, малец, где твои отец и мать? Что ты тут делаешь, может, заблудился? – спросил воевода и отозвал собак.
Вот только помалкивает дитя, лишь не отводит печальных глаз от гостя. Достал из котомки Ермил горбушку хлеба, круто посоленную, и дал странному мальцу. С опаской паренёк взглянул на угощение, но принял и тотчас вцепился зубами в мякоть.
– О, да ты, как я погляжу, голодный, чай; заблудился и к лешему прибился или мамка прокляла, к нечистому послала?
Но по-прежнему помалкивает дитя, да глаз не сводит с охотника, как загнанный зверёк. Заглянул воевода в избушку, а там лавки да стол – вот и всё небогатое убранство. А парень-то не отходит, за рубаху ухватился ручонкой. Хотел уж было воевода возвращаться, да всё понял и спрашивает:
– Подменыш, пойдёшь со мной к людям или с лесным хозяином останешься?
Молчит лесной житель, будто немой. Но от Ермила глаз не отводит, так и смотрит не моргая.