–Не бойся, оммен[16], я тебя не обижу, ещё дам хлебушка и душистого мёда. Небось, любишь пчелиный медок?
В ответ только растерянно захлопал ресницами парень. Тогда одним махом подхватил его воевода и пошёл обратно. Долго скулил и плакал маленький бирюк, но чем дальше они удалялись от дивной поляны, тем всё больше он успокаивался, а Ермил только твердил:
– Неужто можно человеческую душу взять и забыть посреди леса, оставить на забаву нечистой силе?
Только к ночи добрался воевода до дома. Передал находку ключнице, велел обмыть, накормить да приглядывать, чтобы не убёг назад в пущу.
С тех пор поселился подменыш при воеводском дворе, поначалу всё загнанным волком глядел на людей и даже рвался в лес словно ошпаренный. Но вскоре обвыкся, прижился подле кухни. Стал отзываться на прозвище Оммен, понимал речь и даже что-то силился лепетать по-людски. А через год пришёл к воеводе дьяк Фёдор из Троицкого храма и стал просить Ермила:
– Отдай мне на воспитание Оммена, не дал Бог нам с женой детишек, так хоть из найдёныша, глядишь, воспитаем человека.
– Пускай, Фёдор, будь по-твоему, только не обижай дитя да грамоте научи, а когда подрастёт, пусть в храме прислуживает.
На том и порешили. Перебрался подменыш в избу дьяка и супруги его, Матрёны. Спустя пару лет заговорил да окреп. Подсоблял парень по хозяйству, прислуживал в алтаре, обучился грамоте у нового родителя и через пару лет перечитал все книги, что были в городке. Но на все вопросы о том, как он очутился в лесу и с кем там жил, только пожимал плечами: мол, не помнит.
Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Прошло время, и вымахал из сиротки обездоленного добрый молодец, что любо-дорого посмотреть да приятно послушать. Воевода Ермил тоже полюбил подменыша как родного сына, частенько брал с собой на охоту и рыбалку, выучил ратному делу. Исстари заведено: наш человек не может обойтись без оружия, больно соседи завистливы да беспокойны.
В семнадцать годов решил найдёныш пуститься в путь-дорогу – на мир посмотреть, себя показать и разузнать, какого он рода-племени. Принялся отговаривать его дьяк:
– Куда несёт тебя, сынок? Оставайся лучше дома, хочешь – служи воеводе и князю, а пожелаешь – отправляйся с купцами в Новгород или хоть в Царьград.
– Отец, хочу мир посмотреть да, может, вызнаю, кто я и как оказался в том лесу.
– Неужто не по сердцу тебе дома или кто обижает?
– Благодарствую, что вскормили меня, обули и одели, я вам непременно тоже службу сослужу, не оставлю. Ведь известно: родной отец – не тот, кто родил, а тот, кто воспитал и уму-разуму обучил.
– Ну, коль решил идти, так иди, я тебя благословляю, будь добр и честен, никому не ври, как мы тебя учили, – напутствовал Фёдор и после крикнул жене: – Матрёна, принеси сыночку в дорогу горстку родной земли, пусть вдали не забывает о родине.
Набрала мамка земли под порогом и повесила ладанку сыну на грудь, рядом со склянкой, что с рождения была с ним. Поклонился родителям до земли молодец и побрёл в сторону Брынских лесов.
Долго ли, коротко ли шёл Оммен, да, как назло, закончились припасы, что взял в дорогу, даже сухарика не осталось, а взять негде, кругом глухомань. Да и народ по пути встречается какой-то неприветливый, все косо глядят на незнакомца как на чужестранца. Принялся тогда подменыш, чтобы с голоду не умереть, врать всем подряд – называться княжеским слугой из Кордно, что спешит по срочной надобности. Стали крестьяне подкармливать путника, что поделаешь, не по своей, мол, воле странствует…
Как-то повстречал найдёныш в глухом чернолесье старушку, что шла с богомолья. Попросила странница воды глоток. Напоил её Оммен. А паломница спросила:
– Куда путь держишь, добрый молодец?
– Сирота я, родителей разыскиваю. Не слышали, случаем, про пропажу сына из колыбели?
– Знать не знаю, ведать не ведаю. Стара я стала, милок, многое не упомню. Но скажу тебе: найдёшь отца и мать, коли больше врать не станешь. А будешь – так ни с чем и останешься, всю жизнь так и промаешься.
– Каюсь, бабушка, было дело, ведь не соврёшь – живота не набьёшь да с голоду помрёшь.
– Всяк правду ищет, да не всяк её творит. Заруби-ка себе на носу.
Пошёл дальше Оммен. Наконец-то принесли ноги парня в тот самый заветный лес, где он рос когда-то. А там по-прежнему царил вечный полумрак. Осмотрелся путник, а кругом, куда ни пойти, валежник навален и, как сорная трава, прёт к небу густой подлесок, шага не ступить. Стволы косматых деревьев трутся от ветра друг о друга и так скрипят, что, бывало, в груди случайного прохожего сердце из-за боязни еле-еле бьётся.